– Он такой же мой, как и твой, - пробурчал Колотов.
– Напомню, если ты запамятовала, этот пьянчуга нас познакомил.

– Как интересно...
– протянула Ира, взяв отца под руку с другой стороны.
– А почему я об этом ничего не знаю?

– Вырастешь, еще не то узнаешь, - пообещала Елена.
– Или ты, Саша, до сих пор считаешь, будто их разногласия сугубо эстетические?

– Ничего я не считаю...- буркнул он недовольно.

– Сева с тех пор ревнует своих бурсаков, вроде тебя, к Сиде, боясь, что тот вас тоже уведет, - вздохнула Елена.
– Ладно уж, расскажу, как Голощекин познакомил меня с твоим папой. Это было на семинаре в Пицунде. Дядя Сева, по обыкновению, нажрался, встал на колени и позвал меня замуж. Я не знала, смеяться или плакать, а он вдруг стал рассказывать про несчастную любовь к Машеньке, которая ушла от него к Чуднову. Мол, из-за нее он так и не женился. А потом без всякого перехода сказал: ладно, я пень старый, но вот есть тут у меня один прозаик, недавно напечатали его повесть "Рекламация". Хочешь сосватаю? А я ее как раз только что прочитала...

– Тетю Машу я понимаю...
– сказала Ира.
– Дядя Сева грубый, а дядя Сидя добрый, хотя и зануда... Кстати, по вашему поводу я прочитала в одном журнале, какой должна быть современная элегантная пара: на сколько лет жена моложе мужа - на столько сантиметров он должен быть ее ниже.

– А там не написано: на столько больше он должен зарабатывать? спросила Елена.
– Кстати, дорогой, несмотря на твое хамство, Исидор постоянно упоминает тебя в своих обзорах. А ты, как семинарист, до сих пор таскаешь Голощекину свои опусы.

Колотов промолчал. Если при многоученом Исидоре он чувствовал себя полным невеждой - слушал его недоверчиво, одним ухом, но при этом стараясь ничего не пропустить, - Голощекин постоянно ему вдалбливал то, что хотелось услышать: "Саня, лучше быть самоучкой, чем забивать голову хламом книжных и ненужных знаний". Словом, надоели оба. Им бы только поспорить.

Впервые он наблюдал их сшибку на творческом вечере одного молодого, но успевшего нашуметь писателя.

Началось с того, что, увидев опоздавшего Голощекина, Чуднов, пришедший с Машей, наотрез отказался занять свое законное место председательствующего. Поскольку президиум любого писательского собрания без харизматического Исидора выглядел безликим, все принялись возбужденно шушукаться, предвкушая скандал, о последнем споре вечных оппонентов на круглом столе в "Литературке", где дело дошло до взаимных оскорблений.

О теме спора уже никто не помнил. Запомнились лишь выражения, которыми обменялись обе стороны.

Тем временем Чуднова попросили сказать пару слов об авторе. Исидор сначала отнекивался, потом с места промямлил нечто добродушное и необязательное, ибо, по его признанию, далеко не все из написанного уважаемым автором он успел прочитать.

Голощекин дал себе слово сам, демонстративно отказавшись от трибуны и микрофона.

Всех выступающих на писательских собраниях Голощекин делил на три категории: кому слово надо дать, кому нельзя не дать, и кому попробуй не дай. Если Исидора он относил ко вторым, то себя, по справедливости, к последним.

Он надел очки, разложил перед собой исписанные листочки и стал излагать все, что он думает о Чуднове и его взглядах на жизнь и литературу. Когда его попросили из президиума вернуться к предмету обсуждения, он желчно ответил, что о данном авторе он совсем ничего не думает. Ибо врать, как другие, будто что-то читал, не намерен.

"Да и кто, если уж честно...
– Тут он отвлекся от записей, окинув присутствующих взглядом поверх очков.
– Кто, кроме себя, родимого, читает других? Пусть встанет и скажет!"

Все были в отпаде. Исидор возмущенно полыхал и розово колыхался, а сидевшая рядом Маша гладила его по плечу.

Едва Голощекин закончил, как Исидор потребовал слова по порядку ведения, и ведущий обреченно попросил придерживаться регламента.

Виновник торжества, обернувшегося скандалом, обиженно хлопал глазами, порывался встать и уйти, но дал себя остановить, а затем, увлекшись происходящим, забыл, зачем пришел...

Во время фуршета собравшиеся опомнились и стали наперебой расхваливать автора, произнося тосты за его дальнейшие творческие успехи.

Сева и Сидя тем временем вполголоса доругивались в стороне.

Мимо них постоянно дефилировали любопытствующие, стараясь понять, о чем спор. Пару раз прошел и Колотов, но разобрал только громкий вздох Исидора: "Сева, я тебя умоляю, у кого сегодня не двойные стандарты? Разве что у тех, у кого они тройные?.."

Голощекин в ответ обнял его за плечи, а Маша, тревожно наблюдавшая за ними со стороны, облегченно и прерывисто вздохнула.

При всей привередливости Голощекина были авторы, на которых он западал сразу. Колотов, увы, к их числу не принадлежал.

Однажды утром в коридоре переделкинского пансионата он столкнулся с Голощекиным, когда тот тащил на себе вусмерть пьяного мужика с боярской бородой и в кальсонах.

Увидев Колотова, он остановился, прислонил плечом бесчувственное тело к стене и попросил закурить.

– Слушай, в нем пудов пять, не меньше!
– воскликнул Колотов.
– С твоим-то артритом и шейным радикулитом! Давай помогу.

– Это, Саня, тебе лучше отойти, с твоим остеохондрозом!
– воспротивился Голощекин.
– Сами дотопаем, с Божьей помощью да по холодку. Кстати, вглядись и запомни моего земляка из славного города Вычегды - самопальный талант, национальное достояние, таких уже не встретишь! Ты не смотри, что он вдребадан... хотя, что будет с нами дальше, боюсь даже представить! Это раньше наш брат пил, пока не свалится, нынче он пьет, пока не загнется. Представляешь, всю ночь читал, пел и плакал, и все тоже плакали и подпевали, а под это дело уговорили трехлитровую канистру самогона его собственного приготовления, божественного, как его стансы... Фамилия? А черт его... Слышь, тебя как зовут?