Бывали случаи, когда девицы его останавливали, прислушиваясь: "Подожди... это Чайковский?" А одна, недавно приехавшая в столицу из Белоруссии поступать во ВГИК, вдруг заплакала, потом с негодованием его оттолкнула, оделась и убежала.

При встрече некоторые подружки его потом спрашивали: кстати, эта соседка твоя... у тебя с ней точно ничего не было?

3

Демобилизовавшись, он попытался поступить в Литинститут и в жаркий июльский день после окончания приемных экзаменов в тесной толпе абитуриентов высматривал (а вдруг?) свою фамилию в списках зачисленных.

Казалось, тройка по сочинению, что еще нужно, чтобы сбылись самые потаенные страхи: да, он самый неудачливый из посредственностей и самый посредственный среди неудачников.

Он стал выбираться из толпы абитуриентов, наступая на чьи-то ноги и стараясь не наткнуться на взгляд такого же горемыки. Вдруг услышал чей-то рокочущий бас, каким объявляют о начале войны или о ее окончании, а затем увидел группу "стильных" мальчиков и девочек, к которым невольно прислушался.

В этой атмосфере общего уныния и разочарования они громко, как если бы кроме них здесь никого больше не было, обсуждали: у кого будем обмывать? У Робика свободная дача, но пилить туда сорок кэмэ, в такую жару неохота, у Ромы предки до вечера торчат в гостях, а значит: "Даю гарантию - раньше Германна к старой графине не нагрянут, но его "Грюндиг" нуждается в ремонте, там нужно заменить лампу, а ее здесь не достанешь".

Обладателем дикторского баса был тот самый Робик, настоящий карлик с бакенбардами, с самым высоким напомаженным коком и на самой толстой каучуковой подошве, уверенно державший за талию девицу с ангельским личиком и выше его на голову.

"Да это же Боб!
– услышал Саша сзади чей-то голос.
– Ну, помнишь, он представлялся: внук посмертно реабилитированного наркома? И, когда все нажрались, изображал "Крошку Цахеса"? Ты же под стол уполз! А это его Лиза, ну да, та самая, я тебе рассказывал..."

Саша не сводил взгляда с Лизы - никогда он не видел столь нежного и точеного лица.

Ее безразличный, безоценочный взгляд мазнул по лицам подобно тусклому лучу фонаря, в котором сели батарейки.

Он уже было совсем собрался уходить, когда увидел знакомого по газетным и журнальным портретам маститого писателя Т. и услышал его негромкое восклицание: "Боже, кого я вижу! Робик, Лизочка, вы ли это? Как вы выросли и похорошели!"

Безусловно, этот комплимент полностью относился к Лизе, ибо представить себе Боба еще более уродливым и низеньким было затруднительно.

Тем не менее он убрал руку с ее талии, чтобы обменяться с Т. рукопожатием, а она изобразила фигуру узнавания - приоткрыв ротик и сделав небрежный книксен.

"Не забыли еще, как я учил вас плавать в Коктебеле? Как мы с моей Оленькой и вашими родителями поднимались на Карадаг? Кстати, Лизочка, ты в чьем семинаре, у Петра Григорьевича или у Якова Савельевича?"

"Я у Мирона Александровича".

"Так ты теперь стихи пишешь? А пьесы совсем забросила? Передай ему, что я обязательно приду тебя послушать!"

Т. откланялся, а мальчики и девочки из окружения Лизы и Боба сменили тему - наперебой принялись перемывать косточки своих руководителей семинаров, обнаружив изрядные познания в том, что касалось их привычек и склонностей.

При этом нашли, что Лизе повезло больше других.

В дверях Саша услышал чей-то громкий, срывающийся от обиды голос и обернулся.

Невысокий курчавый парнишка, только что безуспешно искавший себя в списках, забрался на стол и принялся громко читать свои стихи.

"Ха!
– пробасил Боб.
– Если этот чувак думает, что он Данте, тогда я Дантес!"

Его окружение громко заржало. Стихи, действительно, были не в жилу.

Саша хлопнул дверью и окунулся в бензиновое марево московского лета.

Дома мать не скрывала облегчения: ну, наконец-то, теперь эта блажь пройдет и он займется делом. Тетя Лида, прежде ей поддакивающая, вдруг жалостливо охнула, прикрыв рот рукой, и спросила, на чем он срезался. Неожиданно для себя он ответил, что не знал, кто такой Крошка Цахес.

"Ну как это можно не знать?
– удивилась она.
– Хоть бы меня спросил..."

И принесла ему сборник сказок Эрнста Теодора Амадея Гофмана.

4

Он устроился на работу в строительное управление, где мать подрабатывала уборщицей, поступил в строительный техникум и одновременно принялся наверстывать упущенное за три года армии, подстегиваемый безденежьем, любовным голодом и графоманским честолюбием.

Однако столь разнородные желания совмещались плохо: девушки, деньги и рукописи не возвращались.