– Ириша, я же не в том смысле... Хочешь, приходи с ним вместе.

– Степанида, не создавай людям проблемы, - посоветовала жена.
– Будь проще, впусти Кондакова. Как коммунист коммуниста.

– Ну вас...
– рассердилась Самохина.
– К вам - как к людям...

– Четверть седьмого, - заметил я.
– Сорок пять минут до ужина. Мы будем писать телеграмму?

– Будем...
– обреченно сказала Степанида и вернулась за стол.

Я придвинул "Эрику" поближе, вставил лист бумаги.

– Есть хорошее начало, - сообщила Степанида.
– Типа, мы пишем вам с морского побережья, где шелест волн напоминает о шелесте струн вашей гитары. Все-таки он человек с тонким вкусом.

– Кондаков?
– не удержалась Ирина.

Тут я цыкнул на нее, и жена снова погрузилась в чтение "Диены". Но роковое имя уже было произнесено.

– Балаховский, - жалобно заныла Самохина, - а может, все-таки посидишь у меня ночью? У меня "Сибирская" есть, я пельменей сварю в чайнике...

– Что мне твоя "Сибирская"? У Галимова шесть литров башкирского спирта есть.

– Да? Тогда я, наверное, вправду у него переночую. Или у Гурко. Хотя они оба приставать будут. Еврей да татарин - два сапога пара.

– Ты белены объелась, Самохина?
– всерьез разозлился я.
– Во-первых, Кондакову сегодняшнего скандала хватило по уши, не полезет он к тебе. Во-вторых, Галимов не татарин, а башкир, ты сама сказала...

– Ну, башкир, один хрен.

– ...А в-третьих, Гурко - потомственный русский дворянин и правнук фельдмаршала. Он князь, да будет тебе известно.

– Ой, прям!
– каким-то невероятно развязным тоном сказала Самохина.
– Упасть и валяться. Гурко - князь! Это же псевдоним, лапа! Его фамилия Гурфинкель. Ты на нос ему посмотри.

– Причем тут нос? Почему Гурфинкель?
– растерялся я.

Жена уронила "Диену" и нервно захохотала.

– При том и нос, что Гурфинкель, - продолжала Степанида.
– Ты меня знаешь, Балаховский, я не антисемитка, я с Раей Шехтман дружу, и с Меркиными. И когда Шифриновича исключали, я воздержалась, ты помнишь. Просто не люблю, когда срули под русских косят.

– Он же Иванович! Что, Сруль Иванович?

– Израилевич, - поправила Степанида.

Превращение Александра Ивановича Гурко в Сруля Израилевича Гурфинкеля подействовало на меня угнетающе. И так сумасшедший день, а тут еще... Перебор, ох, перебор...

– Впрочем, - сжалилась Самохина, - насчет Сруля и Израилевича - это для образности. Но уж конечно не Иванович. А что Гурфинкель - руку на отсечение.

– Смотри, что выходит, Степанида, - переведя дух, сказал я.
– В нашем гребаном ДТП имени товарища Райниса кроме тебя и Кондакова русских нету вообще.

– Галимов русский.

– Какой он русский, если он башкир?

– Ну, башкир ведь, не еврей. А Петров?

– Петрова исключаем. Он, как оказалось, в душе узбек.

– Ты к чему клонишь?
– насторожилась Степанида.
– К тому, что я должна по причине славянского братства переспать с этим козлом Кондаковым?

– Да не надо с ним спать! Просто я к чему... ну, постичь мотивы... не случайно он к тебе ломится. В чуждом окружении он чует родственную душу.

– Это я и без тебя понимаю, - сказала Степанида.

– Полседьмого, - вмешалась жена.
– Вы писать-то будете?

Степанида насупилась.

– Будем!
– решительно сказала она.
– Давай, Балаховский, пиши про шелест волн.

– Цыц, Самохина, - огрызнулся я.
– Ты посиди тихо. Сам напишу.

Степанида, конечно, не сидела тихо. Она включила телевизор.

Вообще-то в писательских Домах телевизоров не держали. Считалось, что они отвлекают мастеров художественного слова от творческого процесса. Правда, ходили слухи, что в номерах у секретарей Союза стоят многопудовые "Рубины". Тут я ничего не могу сказать. Однажды меня затащили в такой номер, хозяин которого отмечал присуждение очередной Государственной премии. Осетрина, икра и коньяк были. Телевизора я не нашел. Но вполне возможно, что перед приходом гостей лауреат успел спрятать его в шкаф, чтобы не будить в коллегах по перу нездоровые чувства. А я возил с собой переносной телевизор, занимавший даже меньше места, чем пишущая машинка.

– Лабвакар!
– завопил телевизор.
– Ригасвагонрупницас коммунисти ун виси страдниеки...

Степаниду это смутило.

– А по-русски он у тебя не умеет говорить?
– спросила она.

– Не умеет. Я его еще не настроил. Скажи и на этом спасибо.

– Спасибо, - ехидно откликнулась Степанида, но телевизор выключать не стала.

Я рассердился.

– Что за прелесть! Клуб полиглотов. Одна читает "Диену", другая смотрит новости на латышском... Выруби телевизор, Самохина.