Все помолчали.

– Выпей!
– шепнула мне на ухо жена.
– Выпей как можно скорее. И мне налей. Не для наших это слабых нервов.

Мы торопливо выпили.

– А это правильно!
– поддержал Галимов.
– Еще по маленькой, и на боковую. Пора и честь знать. Тем более, что Алексей, как я понимаю, будет читать нашей гостеприимной хозяйке свою поэму.

– Если ты, Степанида, не возражаешь, - скромно добавил Кондаков.

– Не возражаю, - сказала Самохина.

На улице светила полная луна. Было свежо.

Провский, взявши Кобзарь под руку, пошел провожать ее к дальним корпусам. Галимов, которого явно развезло на свежем воздухе, снова принялся читать моей жене башкирские стихи.

– Какая жопа вокруг, Балаховский, какая срань, - заговорил Гурко. Вонючая жопа, вонючая срань.

– Очень образно, - согласился я.

– Уеду я, Балаховский, - продолжал Гурко.
– Уеду на хуй в Америку.

– Так тебя и пустят в Америку.

– Тогда в Израиль. В Израиль пустят. Я Гурфинкель!

– Ты не ори, Гурфинкель, - посоветовал я.

– Я не ору, - сказал Гурко, и медленно побрел к своему корпусу.

9

За завтраком в День Победы Степанида положила передо мной на стол листок с проектом поздравительной телеграммы Пуладу Аджаве. С памятной засадной ночи текст не претерпел никаких изменений.

– Но ведь это хреново, Самохина, - заныл я.

– Подпиши, - ласково попросила Степанида, - все уж подписали. Неудобно будет.

– Неудобно как раз такие телеграммы посылать. Я лучше пойду с почты ему позвоню.

– Почта закрыта. Мы сами будем от администраторши посылать.

– Вот я от администраторши и позвоню.

Степанида обиделась.

– Ну и звони, - сказала она, - звонильщик.

Потом, помолчав, добавила:

– А то бы подписал, а? Вот и Гурко подписался. И братья Грум.

– Уйди, Самохина, добром просят. Не мешай пищеварению.

Степанида махнула на меня рукой и скрылась за колонной. Через мгновение оттуда понесся возбужденный шепот Кобзарь: "Как так не подписывает?.. Почему?.. Прекрасный же текст..."

От администраторши Вали я позвонил на междугородний узел.

– Пять минут с Москвой по талончику, - попросил я.

– Два часа, - с чудовищным акцентом ответила телефонистка.

– Нет, мне только пять минут.

– Ждать два часа, - раздраженно сказали из трубки.

Два часа мы с женой слонялись по дюнам. Встретили Кондакова. Поздравили его с днем рождения. Он был весел и приветлив. Рассказывал про поэму. Что уже подбирается к заключительному слову генерального.

Ровно в назначенный срок мы стояли у конторки.

– Ну, вы и гуляете, товарищи писатели, - развела руками администраторша Валя.
– Час назад давали вам Москву. Девочки очень ругались. Будете еще заказывать?

– Буду, - злобно сказал я.

Набрали номер.

– Два часа - это не ровно два часа, - пояснила мне телефонистка.

– А сколько?

– Никто не может знать. Какой номер талончика?

Тут оказалось, что за два часа шатаний по дюнам я потерял талончик. Другого у меня не было.

– Тот же самый номер, - попробовал схитрить я.

– Но-но, - заметили в трубке.
– Так не годится. Вы могли израсходовать этот номер.

– Да что же я вам, жулик, что ли?

В трубке флегматично промолчали.

– Я писатель!
– с некоторым надрывом заявил я.
– Ну, потерял я ваш талончик.

– Купите новый. У Вали всегда есть.

У Вали талончиков не было.

– Завтра завезут, - пообещала она.

– А телеграмму примете?
– спросил я у телефонистки.

– Частную?

– Частную.

– Только с частных номеров.

Я невежливо бросил трубку.

– А какую же телеграмму давала Самохина?
– раздраженно спросил я у доброй администраторши.
– Правительственную?

– Служебную, с расчетного счета ДТП. Ей наш директор разрешил. Всех денег-то семьдесят копеек. Потом все скинутся и в кассу вернут. Только Самохина еще не давала телеграмму.

– Как так?

– Петров упрямствует, - пояснила осведомленная Валя.
– Сомнительный персонаж этот Аджава, говорит. Вот она и пошла на пляж, уговаривать.