– Петров, животное, скорбит?

– Скорбит, - сообщил Гурко.

Степанида повернулась к нему и принюхалась.

– И ты тоже животное, - сказала она.
– В баре успел напиться?

– В баре!
– охотно согласился Гурко.
– А где еще? Не пойду же я, видный русский писатель, искать первого мая дежурный винный магазин?.. Кстати, никто не хочет выпить? Отметить, так сказать, начало творческого отпуска.

– Ой, иди ты к лешему, - гневно сказала Самохина.
– Я сюда что, водку пить приехала? Тем более, что у меня теперь английская диета. Плюс йога. Категорически исключено употребление спиртного. Просто категорически.

– Ну, самую малость!
– не унимался Гурко.

– Если только самую малость, - неожиданно согласилась Самохина.

Через пять минут мы уже сидели в баре. Гурко заказал две бутылки водки и соленые орешки.

– Кто же орешками водку закусывает?
– возмутился я.
– Орешки к пиву хорошо, а не к водке. Там что, бутербродов никаких нет?

– Рута!
– заорал Гурко, повернувшись к буфетчице.
– Рута, красавица наша, дай бутербродов! Озолочу!
– И уже мне: - Ну ты, Балаховский, пижон... А бананами не приходилось закусывать? А вишневым вареньем?

– Приходилось плиточным мармеладом, - с достоинством ответил я.

Гурко посмотрел на меня с теплотой.

– Ценю, - заметил он.
– Чувствуется литературная школа.

Рута принесла бутерброды с какой-то бордовой, твердой на ощупь колбасой, Гурко разлил водку по чайным стаканам в подстаканниках, и мы выпили по первой.

Окна бара выходили на пляж. У кромки воды был виден вышагивающий Петров.

– Хреновый заезд, - сказала Степанида.
– Одни провинциальные критики, есть даже не члены Союза. Приличная публика отсутствует как таковая. А впрочем, в моем корпусе живет Кондаков.

– Леша?
– оживился Гурко.
– Он хороший мужик. Мы с ним одну штуку вместе писали.

– Какую штуку?
– спросила моя жена.

Гурко внезапно смешался.

– Да одну там штуку... Ерунду, в общем, но милую... искреннюю такую... Бог с ней. Давно дело было.

Гурко говорил правду. Годами семью ранее он и Кондаков писали ораторию про БАМ: Кондаков - поэтическую часть, Гурко - прозаическую.

– У него девятого день рождения, - добавила Самохина.

И эта невинная фраза поэтессы Степаниды Самохиной оказалась роковой, исторической, судьбоносной. Вернее, таковым оказался мой ответ.

– Девятого?
– переспросил я.
– Как у Аджавы.

– У Аджавы - девятого?
– взметнулась Степанида.
– У Пулада? Ты не путаешь?

– Да нет, - ответил я.
– День Победы, хрен спутаешь. Я собираюсь телеграмму ему дать. Шестьдесят лет все-таки.

Гурко разлил по второй, при этом моя жена прикрыла стакан рукой, а Степанида, напротив, подвинула свой подстаканник прямо под неверную руку нашего виночерпия. Ее избыточно здоровое лицо раскраснелось.

– А чего это ты один?
– ревниво сказала она.
– Мы все дадим ему телеграмму. Все отдыхающие Дома творчества имени Райниса.

– Мы не отдыхающие, - возразил Гурко.
– Мы творящие.

Но Степанида уже не обращала на него внимания. Ее понесло.

– Впереди еще целых девять дней. Сегодня же за обедом надо будет всех оповестить, чтобы вносили свои предложения. Составим такой проектик, потом числа шестого-седьмого обсудим, выберем лучший вариант и пошлем. Пуладик это чудо. Это наша гордость.

– Степанида!
– взмолился я.
– Да не люблю я эти коллективные письма! Что, разве каждый, сам по себе, не может послать телеграмму?

– Тебе что, жалко?
– запальчиво спросила Самохина.

– Чего мне может быть жалко?

– Что не ты один пошлешь.

– Ну, ну, - примиряющим тоном заговорил Гурко, - если бы он один хотел послать, он бы нам и число не сказал.

– Сами бы узнали, - буркнула Степанида.
– Тоже мне, тайна двух океанов.

– Не дуйся, - попросил я ее.
– Подпишу я, подпишу. Хотя в этом есть элемент идиотизма. Коллективное признание в любви... бред какой-то... Все равно, что заверять интимные письма в правлении Союза.

– Вся наша жизнь - сплошной элемент идиотизма, - утешил меня Гурко.
– Вот дали мне квартиру на Алтуфьевском шоссе. А я просил в пределах Бульварного кольца. От силы - Садового. И на тебе, Алтуфьевское! Разве не идиотизм?

– Дали бы нам на Алтуфьевском, - запальчиво заявила моя жена, - я бы в ножки поклонилась. Я эти бульварные пределы в гробу видела.

– Ты, наверное, не коренная москвичка, - надменно сказал Гурко.

– Коренная, - возразила жена.
– Коренней не бывает. Живем, как свиньи, в коммуналке. В Столешниковом. Семнадцать комнат, одиннадцать семей.