Но тут мы подъехали к стеклянному вестибюлю десятиэтажного корпуса писательского Дома, и разговор о дубленках прервался, так толком и не начавшись. Теща и сестра тещи Петрова сидели на мокрой скамейке у дверей и курили "Беломор". Сутулая спина самого Петрова виднелась за стеклами - у стола администратора.

– Пионер-первопроходец, - злобно сказал Гурко.
– Теперь стол у окна займет.

Столы у окна были в Доме творчества в цене: там сидели секретари Союза, и обслуживались эти столы в первую очередь. Роскошный вид на елово-сосновую рощу наполнял эту привилегию еще и эстетическим содержанием.

Затащив чемоданы под козырек подъезда, мы отправились к администраторской стойке, от которой только что отчалил удовлетворенный Петров.

Возникла небольшая заминка - кого пропускать вперед.

– Пропустите меня, - попросила Самохина.
– Мне надо поскорее записаться на грязевые ванны.

Вслед за тем обнаружились неотложные дела у Гурко.

– Хочу поскорее проверить бар. Да и биллиардную, - доверительно признался он.
– Не закрыли ли при покойнике?

Покойником он называл Андропова.

Короче, мы оказались последними, и мне даже стало чуть обидно. Ну да, я молодой литератор, моложе всех этих блядей... но я, в конце концов, секретарь семинара Союза писателей. Лауреат. Пусть не Ленинской премии, не Государственной. Пусть московской городской. У Самохиной с Гурко и городской нет. Но тут жена потащила меня к газетному киоску, где чудесным образом нашлась свежая "Литгазета", и я успокоился. Ладно. В конце концов, место у окна мне не больно-то и нужно.

2

Десятиэтажный корпус, именуемый в просторечье "главным", был пуст там бушевал капитальный ремонт. Советских писателей расселяли по коттеджам. Нас отправили - согласно литфондовской разнарядке - в фиолетовый двухэтажный домик с мансардами. Побросав в шкаф вещи и полюбезничав с сестрой-хозяйкой, мы пошли на море.

Море бушевало. То есть штормило. Короче, немного волновалось. Все-таки Балтика, на большее она не способна.

Пляж был почти безлюден. Вдоль береговой линии, заложив руки за спину, смахивая одновременно ростом, осанкой и позой на Петра Первого, пружинистой походкой шел писатель Петров. Вид его был мрачен. Теща и сестра тещи, расстелив на песке казенное верблюжье одеяло, сидели под деревянным грибом, хотя ни солнца, ни дождя в природе не наблюдалось. Видимо, они расположились там из предусмотрительности.

Увязая в маленьких барханах, мы пересекли пляж и вышли на затвердевшую от влаги полоску песка у самой воды. Рядом маршировал Петров.

– Погода не радует, - с фальшивой грустью в голосе заметил я.

Петров остановился, посмотрел на меня уничтожающим взглядом и досадливо махнул рукой.

– Какая еще к черту погода, - сказал он.
– Жизнь не радует.

И двинулся дальше.

– Скорбит, - раздался голос сзади. Мы обернулись. В нескольких метрах от нас стоял Гурко. Ветер раздувал его редкие волосы. Расстегнутая замшевая курточка развевалась им в такт. Гурко был крепко пьян.

– Скорбит, - повторил он.

– Отчего скорбит? По какому такому поводу?

– Балаховский, ты не знаешь? Ты в натуре не знаешь?
– оживился Гурко. Оживление его было явно нездоровым. По всему было видно, что Гурко собирается сообщить про Петрова какую-то гадость.

– В натуре.

– Ну, вообще...
– И Гурко развел руками.
– Ты что, с Луны свалился? Ведь Рашидов умер. Или застрелился, один черт. Помер, короче, Шараф Рашидович.

– А Петров...

– А Петров был его единственным переводчиком. Понимаешь ты: единственным. На весь Советский Союз. Вообрази, какие бабки! Нет, этого нельзя вообразить!

– Саша, разве Петров знает узбекский?
– спросила моя жена.

Гурко демонически захохотал.

– Ни слова! Ни слова он по-узбекски не знает!
– закричал он. Потом осекся, посмотрел на тещу и сестру тещи, сидевших под грибом. Но те, по счастью, были увлечены какой-то беседой.
– Конечно, ни хрена он по-узбекски не знает, - продолжил Гурко на сей раз гораздо тише.
– Ему прямо из ЦК подстрочники привозили. Нарочным привозили, фельд, блядь, егерем.

Наверху, на гребне нависавшей над пляжем дюны, появилась Самохина.

– Это же якутские прииски! Клондайк!
– уже шипел Гурко.
– За один только семитомник... можете себе представить...

Самохина пронесла свое богатое тело вниз по лестнице и направилась к нам. Я сделал Гурко предостерегающий жест.

– Степанида - свой человек, - сказал он.
– Не пори муру.

– Свой, - согласился я.
– Мы вообще все свои люди. Знать бы только, кто доносы куратору московского отделения пишет.

Самохина приблизилась к нам, огляделась по сторонам и спросила: