– Дела?

– Да, аварии. Вам что, не сообщили, зачем вызывают?

– Нет... Не сказали.

– Вы не волнуйтесь, - сказал он бодро.
– Все выяснится. Для этого мы и назначены.

– А Сурен Аркадьевич?

– Мелкумян? Он болен. Расскажите, пожалуйста, подробно, как все произошло.

Рассказывая, она смотрела в одну точку. Лицо у нее было серое, губы дрожали. Видно, не так легко пережила она взрыв. Кстати, единственная на заводе она прямо говорила "взрыв", без фокусов.

Чуда не случилось. Не было в ее рассказе ничего неожиданного, никакой ниточки. Все знакомо, даже скучновато. Левая задвижка. Правая...

– А не наоборот?

– Нет. Я сначала открыла левую. Правую после.

– А вы не забыли? Знаете, бывает...

– Нет.

– Где вы сейчас работаете?

– В диспетчерской.

– Нравится?

Она слабо улыбнулась "("Уже лучше. Так сказать, лед тронулся. Лед тронулся, господа присяжные заседатели!").

– Ничего? И все-таки оператором лучше. Так?

– Конечно. Но это временно, правда? Пока не разберутся.

– Надо полагать, - схитрил Валерий. Выбирая наказание, суд учтет неопытность обвиняемой. Но как раз поэтому ей запретят работать оператором. И правильно.

Не всегда же взрывы кончаются так... Впрочем, об этом ни слова. Пусть обвиняемая успокоится... Теперь самое время.

– Кстати, если не ошибаюсь, вы говорили, что взрыв произошел очень скоро, сразу, как вы открыли вентиль."

(это не очень "кстати", но ничего, сойдет).

– Нет, - она покачала головой.
– Я успела закрыть оба вентиля, подошла к столу, взяла журнал...

– И температуру успели заметить?

– А как же! Все было по инструкции: температура сперва снизилась, потом стала повышаться.

– Не может быть!
– не удержался Валерий. Вентили можно спутать, это бывает с каждым. Положишь спичюи в левый карман, а ищешь в правом. Но температура... Если бы температура понизилась, взрыва не было бы. Значит, она говорит неправду. Впрочем, еще одна проверка...

– Вы успели сделать запись в журнале? (он отлично знает: записи нет). Тогда, заметив ошибку, она растерялась. Конечно, у нее не хватило выдержки в такой момент делать в журнале фиктивную запись".

– Нет, я не успела...

Ясно. Сошлется на взрыв.

– Помешал взрыв?

– Не совсем.., - она покраснела.
– Я как-то так... задумалась. А потом это... и я испугалась.

Валерий не смог скрыть недоверчивую улыбку. Сразу почувствовал - зря, но было поздно.

Лицо у нее сразу замкнулось, потеряло выражение.

Будто кто-то задернул между ними тяжелую штору.

Нет, повторяла она. Нет, не помнит. Нет, не знает.

Нет, не слышала. Левая задвижка, и все.

Штора. Попробуй раздвинь. Неужели один человек не может объяснить другому. Ведь ничего плохого он ей не желает. Даже больше, в сущности, он хочет ей помочь. Все это так, а сумей убедить...

Он пробовал. Многословно и путано, оперируя юридическими терминами, он доказывал, что еще ничего не известно. Что суд учтет все моменты: как объективные, так и субъективные. Что граница между небрежностью и казусом трудно различима...

– Можно уйти?
– спросила она.

– Да, пожалуйста, - он вздохнул с облегчением.

Она дошла до двери, взялась за ручку и остановилась. Кто знает, о чем она думала. Может быть, ей казалось, что именно сейчас решается ее судьба. Еще есть возможность вернуться и заставить этого человека поверить, что она не виновата. А, может быть, ей просто было трудно переступить порог и остаться одной.

Время тянулось так долго, что Валерий подумал - не всерьез, но подумал: "А если она не виновата?"

* * *

– Вы к кому?

– К товарищу Левину. Я звонил утром.

– Так это вы, Крымов? А я, извините, решил, что к моей Ольге. У меня, знаете ли, редко бывают модные молодые люди. Входите, раздевайтесь.

Валерий снял куртку и остался в тенниске - одежда для июня самая обычная. Но хозяин был в коричневом костюме, в рубашке со строгими запонками, при галстуке.

– Пожалуйста, сюда.

Валерий очутился в окружении книг. Они закрыли стены так плотно, что черные, желтые, синие корешки казались рисунком на обоях.