С большим трудом прорвался-таки по автомату в Лонгбеевский отель "Хайят". Поздно, как сказал мне кто-то из советской делегации, товарищ из ДСНК уехал в международный аэропорт встречать каких-то Попова и Истомина.

Что делать, возьмет Попов такси, как-то доберется до отеля, как оплатить ему потом все эти расходы, не представляю, но надеюсь, моих командировочных хватит.

И тут я вспомнил о Джордже.

Мистер Джордж из "Интерпаба" был сама любезность. Он перезвонил через десять минут и сказал, что человек из южно-портового отделения его фирмы уже уехал встречать мистера Попова в местный аэропорт.

Этот же человек встретил меня на следующий день, он отвез меня в отель "Хайят", он вручил мне корзинку, набитую фруктами, и пластмассовый пакет с тремя бутылками виски, он устроил нам вечером роскошный ужин в ресторане, он отвез нас с Поповым в аэропорт, и мы вернулись в столицу, где мистер Джордж с Аленой уже ждали нас. Успели и отовариться.

Попов уезжал довольный:

– Грамотная у тебя фирма, - оценил он действия Джорджа.
– А я думал, что ты растеряешься...

Глава девятнадцатая

Когда я провожал Попова, и мы сидели в его гостиничном номере, захламленном пустыми пакетами, окурками и объедками, уже достаточно пьяные, и наступила пауза в нашем несвязном разговоре - притих орущий телевизор перед новым фильмом, которые крутили по гостиничному кабелю, я понял, что пора задать главный вопрос, и я задал его:

– Претензии ко мне есть?

Этот вопрос неоднократно задавали мне, когда я был гостем, теперь задал его я, поскольку был хозяином. В Москве у Попова обязательно спросят: как там Истомин? И ничего не стоит сделать кислую мину, скривить губы и добродушно-презрительно ответить:

– Зажрался. Совсем другой человек стал. Здесь был свой парень, а там даже на обед к себе не пригласил, так я и сидел на консервах в отеле. Бывает...

Нечто подобное с какими-то деталями для убедительности можно ввернуть и при начальстве, а уж оно сделает свои негативные выводы.

Но то ли, действительно, Попов остался доволен, то ли вы пили мы достаточно, но в аэропорту мы крепко обнялись и со стороны, наверняка, казалось, расстаются настоящие друзья.

Из аэропорта я вернулся домой, это был уже мой дом, наш с Ленкой дом, в котором мы живем, ощущение Дома возникло после того, как я съездил в командировку в Лонгбей и вернулся... домой.

Аленка встретила меня радостно, прижалась ко мне, ходила за мной, как собачонка, куда бы я не пошел.

– А как перевести Лонгбей?

– Длинный залив.

– А как сказать долгая разлука?

– Лонг сепарейшн.

– Для меня был не Лонгбей, а долгая разлука.

– Всего два дня.

– И две ночи... Ох, и страшно в таком огромном доме, я совсем не спала - так боялась... Даже стихи написала.

– Стихи? Сама? Ночные элегии, поэтические озарения...

– Только не смейся!

– Не буду, не буду, прочти, пожалуйста, прошу тебя.

Лена смутилась, покраснела, но потом сосредоточилась и, не видя меня, а глядя насквозь широко раскрытыми глазами, словно вернулась в сумерки одиночества, прочла:

– Мой любимый вернулся

домой из Лонгбея.

Я надеюсь, скучал он,

также как я

дни считая,

немного худея.

И бессонные ночи,

и тягучие дни,

слава богу,

что в прошлом

остались они!..

– Поэтесса ты моя рыжая.

– Какая же я рыжая?!
– весело возмутилась Алена.

– Нос в веснушках-конопушках, а говоришь, что не рыжая, - поддразнил я.

– Это от солнца. Повылезли греться, глупые.

– Ленк, завтра после обеда на службу не поеду и двинем в одно место, сказали мне, что там очень интересно.

– Ой, куда?

– Сама увидишь.

Обычная улица с магазинами, правда, в престижном районе. Есть и отличие от шумных базаров - здесь тихо, не орут заполошно бродячие лотошники, не чадят костры под медными тазами, на которых в шипящем масле жарятся рисовые, картофельные, мучные лепешки, не летают тучи мух над двухвалковой давильней, где из длинных стеблей тростника выжимается сладковатый сок.

У всех магазинов единое название - "Эмпориум" с добавкой то ли имени хозяина, то ли названия местности. В эмпориумах тихо, прохладно, даже несколько сумрачно. Но глаза, постепенно привыкшие к полумраку, начинают расширятся от роскоши, потому что иного ощущения от выставленного на полках, в витринах, на полу, на стенах - нет.

Самое сильное впечатление поначалу произвел эмпориум, который мы прозвали серебряным - оказалось, что и в торгпредстве все его также зовут. Темно-серые и словно свеженикелированные, ослепительно белые и с желтизной цепочки, каждая из которых имеет свой узор плетения - от простеньких мелких круглых звеньев до свернувшихся в тугие жгуты, змеящихся серебряных канатов. Браслеты - широкие и узкие, отделанные полудрагоценными камнями, с травленными или насеченными орнаментами. Ожерелья, диадемы, броши... Глядя на наше неподдельное изумление, хозяин в чалме заулыбался, полез под прилавок и достал несколько мешочков, развязал их горловины , и на стекло витрины полился серебряный ручей.