– Я хочу рассказать интересную историю этой водки. Ты, наверное, не знаешь, Васиф. Она приготовлена из вашего тута. Было у твоего покойного отца дерево. Плодородное на редкость, урожая не соберешь. Он, бывало, смотрит, как мальчишки облепят ветви, и говорит: хоть бы ты, Бахши, что-нибудь придумал... Пропадает сколько. Ну я и набрал однажды ведер десять. А потом дома два кувшина водки сделал. Отец твой покойный не пил ведь... Но я его один раз заставил. Это когда заболел он малярией. Сколько ни лечили, не помогало. И вот взял я, налил в пузырек этой водки, пошел к больному. "Слушай, говорю, Быглы-ага, большие деньги я отдал за это редкое лекарство. Сам профессор сказал: примешь - как рукой лихорадку снимет. Только надо сразу. Раз - и все". Отец твой поморщился. "Не надо, говорит, температура уже падает".
– "Что ты, Быглы-ага, - говорю.
– Эта проклятая болезнь так просто не оставляет человека. И потом, я столько заплатил! Обижусь". Он поверил. Одним глотком ахнул. И слезы из глаз. А сам мне кулаком машет. Тут хмель его окрутил. Протрезвел, смотрю, не разговаривает со мной. Потом помирились. Но сколько я ни просил, он больше не стал пить. И однажды я разозлился, пристал к нему: "А на свадьбе сына ты что, тоже молоком будешь тосты запивать?" Он подумал и говорит: "Вот этой твоей тутовкой, от которой глаза на лоб лезут... Только, при условии, что ты будешь тамада". Вот поэтому я так хранил эту бутыль. Кувшин цел, а отца твоего нет среди нас... Бахши прослезился, поднял бокал.

– Слава богу, зато ты здесь, Васиф. Сердце мое ныло все эти годы. А сейчас будто занозу вынули. Недаром, значит, берег я эту бутыль.

Они чокнулись.

– Спасибо, дядя Бахши. Двенадцать лет - целая жизнь. Я не знал тогда, почем фунт лиха. А сейчас... Спасибо вам.

Бахши не стал возражать, когда Васиф в третий раз наполнил его бокал. Но Акоп строго посмотрел на отца.

– Хорошо, хорошо. Нечего на меня коситься. Сам знаю, что делаю. А за сердце ты не бойся. Когда человеку весело, болезнь даже из сердца уходит. В такое время оно не остановится, будь спокоен. Стучит, как станок-качалка. Такой день! Единственный сын друга нашелся. Сын Быглы-ага! Эх, что вы, мальчишки, понимаете? Быглы-ага... За ним рабочие в огонь и в воду шли. Он был настоящим человеком. Два лица не имел. И врагам и друзьям прямо в глаза смотрел. Во время армяно-мусульманской резни мы уцелели только благодаря дружбе с ним. В своем доме прятал он меня, очень рисковал. Если бы не он, давно мне в земле гнить. Братьями нас называли. А он мне роднее брата был. Все вы обязаны ему своей жизнью. И я, и ты, Акоп, и дети твои, и Женя.

– Отец, а Женя при чем тут?
– рассмеялся Акоп.

– Молчи. Не смей шутить над этим!
– гневно накинулся на сына Бахши. Ты лучше скажи: почему до сих пор не искал, не нашел Васифа?

Акоп чуть покраснел, сжал кулаки под подбородком.

– Что? Молчишь?

– Это было невозможно, отец.

Из-под густых бровей старика трезво и зло сверкали прищуренные глаза.

– Невозможно, говоришь? Скажи честно - струсил.

В последнее время старик стал резковат, как-то беспощадно прям в оценках. Вспыхивая, он быстро остывал и виновато заискивал перед обиженными. Переглянувшись с женой, Акоп поторопился заговорить с другом. Незаметно отставив в сторону пустой бокал отца, он поднялся, снял со стены фотографию в рамке.

– Слушай, Васиф, мне иногда кажется, суеверным я стал. Помнишь? Это мы в пионерском лагере снимались. Я потом увеличил сам. Вот, веришь, только недавно смотрел на карточку, вспоминал друзей, Жене рассказывал. Пятеро не вернулись с войны. И ты пропал где-то. А сегодня ты "воскрес". Ну, не чудо, скажи? Почему именно вчера мы здесь, вот за этим столом, вспоминали тебя?

– Вчера и я о тебе думал, Акоп.

– Что ж, выходит, есть от сердца к сердцу невидимая связь? А Мустафу помнишь?

Акоп показал на круглоголового, большеротого мальчишку в тюбетейке.

– Конечно. Как же не помнить "сына революции"? Где он сейчас?

– Здесь, здесь! Секретарь парткома! Мастером работает. Вот обрадуется твоему приезду!

Васиф поднес фотографию поближе к свету, вгляделся в смеющиеся лица мальчишек с пионерскими галстуками поверх безрукавок. Только этот большеротый парнишка серьезен, досталось ему тогда от вожатого - на Шахдаг решил один влезть, волю проверить. Эх, Мустафа, Мустафа - "сын революции".

Отец Мустафы был известным в стране революционером. Шесть лет на поселении в Сибири прожил вместе с политзаключенными. А вернулся - снова начал борьбу. Жена у него была русская, Нина. Она телефонисткой работала. Красивая была у них любовь, говорят. Правда, не пришлось им пожить. Убил его двоюродный брат Абдулали, - хорошо заплатили ему заводчики за голову бунтаря. А через несколько месяцев у Нины родился сын. Она отдала ему самое ценное, что у нее оставалось, - славное имя мужа. Мальчика, как и отца, назвали Мустафой. Нина продолжала дело мужа до самого установления советской власти в Азербайджане. А маленького Мустафу с детства прозвали "сыном революции".

– Все вспоминаешь?
– спросил Акоп.
– Хорошо, что достойный человек получился из Мустафы. Тянутся к нему люди. Правда, злые языки брешут, что такое отношение из-за дяди. Дядька вроде большой пост в Москве занимает. Известный человек. Но сам Мустафа... Если спросишь об этом самом дяде, буркнет: "Не знаю". И все. Я, конечно, понимаю его. Не из тех Мустафа, что рады сидеть под крылом родственника. Своими силами живет человек. Это честнее, чем прохлаждаться в тени чужого дерева.

– Давай выпьем за Мустафу!
– предложил Васиф.

Акоп наполнил бокалы.

– А мне?
– несмело спросил старик.

Но Акоп только нахмурился. И Бахши, вздохнув, что-то ворчливо стал выговаривать жене.

– А этого узнал?
– Акоп ткнул пальцем в красивого крепыша, что сидел, прижавшись плечом к руке пионервожатого.

– Еще бы! Балахан! Улыбается - рот до ушей. Шустрый был такой, помнишь?

– Ладно. О нем не стоит.

– Почему ты так? Просто счастливым, как говорится, в рубашке родился.

– Ну, счастливым его не назовешь, - Акоп нехорошо усмехнулся.