– Ничего.

– Ты что... Скромничал, наверное, тушевался?

– Неужели ты действительно думаешь, чтоб получить награду, достаточно поработать локтями? Есть у меня награды, есть, Балахан. Не прятался я на войне за чужие спины... Но... Похлопотать надо, напомнить. А мне сейчас не до этого. И не надо об этом.

– Ну хорошо, хорошо. То тебе "не надо", это "не надо". Сам знаю, что надо!
– Он хлопнул себя по коленям.
– Невесту надо. Квартиру надо. Работу полегче с хорошим окладом надо? Надо! Устроим. Ты заслужил. Вот напишу другу одному. И с работой уладим.

– Прямо как в романе "Война и мир". Помнишь? Князь Болконский пишет Кутузову письмо с просьбой взять сына в штаб. Разница лишь в том, что это было в девятнадцатом веке. Сейчас двадцатый. А ты, друг, все чего-то не улавливаешь...

На лице Балахана мелькнула ироническая улыбка: "Ну что ж, немногого ты успел добиться со своими передовыми взглядами". Вслух он только сказал:

– А ты по-прежнему утопист.

– Как видишь. Меняться не собираюсь. Я верю ты искренен. Ты правда хочешь помочь. Но... знаешь, я хочу на производство. Хочу на новое, совсем новое дело. Мне не стыдно признаться: как мальчишка, мечтаю об открытиях. В Сибири пришлось коллектором поработать. Теперь могу и геологом в Кюровдаг. Кюровдаг для меня все! Я ведь там начинал. И там мой друг Акоп... Можешь помочь, чтоб в Кюровдаг меня?..

Балахан удивленно развел руками:

– Ну, знаешь... Послушать тебя, прямо речь для комсомольского собрания. Я готов для тебя и птичье молоко найти, но... Я, конечно, понимаю... Ты стремишься на перспективный участок, где можно показать себя. Верно? Но тебе начинать сначала поздновато, Васиф. Имей в виду, каждый возраст имеет свои особенности, свои возможности. Можно ли в твои годы все начинать сначала? Поздно, друг, слишком поздно! Дорога, по которой ты хочешь пойти, уже слишком крута для тебя. Не трать силы напрасно. Брось свои ребяческие мечтания. Не в обиду будь тебе сказано: "Кто в сорок только ползать начинает, первые шаги на краю могилы сделает".

У Васифа дернулся угол рта.

– Ты что? Хочешь сказать, что я уже в тираж вышел?

– Ну чего кипятишься? Не по своей вине, конечно, но поотстал ты, друг.

Васиф стиснул зубы, чтобы унять дрожь. В полированной дверце заметил, как, прикрыв рот ладонью, старается Балахан сдержать зевок.

– Пусть отстал. Зато жизнь повидал. И, как бывает в таких случаях, переоценка ценностей произошла.

Балахан зевнул в открытую, протяжно, громко.

– "Жизнь повидал". Это разве что писателю важно. Тебе устроиться надо в ней поудобнее. Да, возьмем писателей. Давай! Пушкин писал до тридцати шести лет! Лермонтов до двадцати семи. Математик Лобачевский был известен уже в двадцать один год...

– Выходит, в моем возрасте уже пороха не выдумать, что ли?

– Донкихотствуешь, бэбэ.

– А ты знаешь, как писался "Дон-Кихот"? В тюрьме. Когда автору было около шестидесяти лет. Отец нефтяной науки Губкин поступил в горный институт только в тридцать два! "Фауста" Гёте писал, когда ему перевалило за пятьдесят. А ты: "Кто в сорок только ползать начинает..." Я знаю пословицу еще похлеще. Хочешь? "Кто в двадцать не женился, в тридцать не разбогател, в сорок не поумнел, того впору в гроб уложить". Ну? Может, лечь и сдохнуть мне сразу? Эх, Балахан. Если уж ты так говоришь, то как другие могут судить обо мне?..

Из глубины отражения в дверце буфета на него вдруг глянули широко расставленные глаза Пакизы... "Вы будете очень счастливым".

– Вот ты любишь философию свою пословицами подкреплять. Впрочем, ты всегда любил чужой мудростью пользоваться. А ведь не все нам подходит, Балахан, из этого далека. Какой-то неудачник когда-то изрек: если счастье спит, ты тоже спи. Чепуха какая! Счастье строить надо, как дом, как мост... Своими руками. Ты в свободное время пересмотри боевой запас своих любимых пословиц. И старую рухлядь выкинь.

Васиф рассмеялся, закинул руки на затылок, потянулся всем своим крепким, сухопарым телом. Опьянение прошло окончательно. Стало как-то вдруг душно, не по себе в сверкающем великолепии гостиной, потянуло в ночную свежесть.

Балахан еще спорил ворчливо, сонно щурился под люстрой.

– Подумаешь... Правду ему сказать нельзя. Обижается. Делай как знаешь. Хочешь - езжай в Кюровдаг, хочешь - к самому шайтану. Только потом смотри не пожалей.

– До свидания, бэбэ.

Васиф пошел к двери.

– Да ты куда? Постель твоя готова. Куда ты, сумасшедший?

По лестнице гулко застучали подковы ботинок. Балахан бросился было следом, выскочил на площадку, но запыхался и, махнув рукой, вернулся в комнату.

"Хватил лишнего, вот и куролесит... Проспится - придет. Еще не раз придет..." Он постоял у серванта, подумал. Потом выпил еще стопку и пошел спать.

Васиф проснулся на рассвете. С непривычки голова разламывалась от боли. Всю ночь его преследовали кошмары. Снились ему поезда, которые он все пытался догнать. Кондуктор с последней платформы, похожий на попугая, все кричал ему, помахивая красным фонарем: "Берррегите неррвы!"