Полина быстро выставила на стол все, что было в доме. Сергей съел кусочка два, не более. Приложил ладонь кживоту, сказал, морщась от боли: -Похоже, в гетто нажил себе язву...

Достал из кожаной московской папки, с которой не расставался, другую, картонную. Вынул оттуда газеты, журналы. Кинул на стол 'Тайм", "Шпигель", "Нью-Йорк Тайме", "Пари-матч", "Панораму"... На английском, немецком, французском, итальянском. Все за последние полгода: январь-апрель 1977.

– - Так мир услышал об израильском гетто в Риме. Читали?

– - Нет, Сергуня, -- виновато ответила Полина.
– - Эти полгода нам было не до того.

– - Знаю! Все про вас знаю! Газеты перепечатывали. Вы думаете, вам Россия ножку подставила? Попросила -- на недавних переговорах -- вышвырнуть вас из Канады? Почти уверен, это израильский консул избегался. Облава на всех нас. Вы что, не слыхали вещие слова Баяна: "Мы им создадим такую жизнь в Америках и Канадах, что..." Словом, на коленях приползете к Могиле... Ясно-нет?..
– - Лицо у Сергея окаменело.
– - Всех мобилизовал! "Знатока России" Шмуэля Митингера, его жену, биологичку... Никаких скандалов не боятся. Биолога К. представили в Европе к Нобелевской премии, а в это время шлепается запоздалое подметное письмо из Иерусалимского университета. Де ученый сей -- бездарь, и вообще не ученый. И смех, и грех!.. А скольким не до смеха?! Все правительственные консулаты пытаются превратить в заградотряды. Чтоб стреляли в спину.
– - Лицо у него дернулось, как от тика.

Захлебываясь словами, перебирая газеты и протягивая их нам, словно мы могли не поверить, он рассказывал то шепотом, то криком, к а к ж и л о г е т т о...

Но гетто не жило -- это было очевидно даже из его нервного, сбивчивого порой до сумбура, рассказа. Оно -- вымирало... Сперва умерли родители маляра, затем старик Шота, пробиравшийся с женой и двумя дочками к сыну, в Штаты. Получил он, наконец, визу и от радости опрокинулся на клеенчатый пол своей комнатки-чулана, забился в конвульсиях и затих. Затем простыла старушка Дора, она же Дарья. Светлая старушка, душевная, уж как ее ни отпаивали домашними настоями! Легла на свою раскладушку, прошептала: "Это мне от Господа муки... Я говорил дочке: "Иудеи народ библейский, мудрай. Антиллегенция. Не боись, доченя... Прости мя, Господи!"

И -- преставилась... Старые да больные люди таяли, "доходили", как на истребительных сибирских этапах, когда врача в арестантский "вагон-зак" не дозовешься.

Год-полтора прошли -- наступила очередь молодых. Особенно получивших травмы на стройках, где, естественно, "руссо" сами были во всем виноваты: нет права на работу -- не лезь!

Вот тогда-то и ударило Сергея, точно камнем по голове: их уничтожают. Всех подряд. Методично. ВЮгославии собрался Международный симпозиум Прав Человека, но кто пустит их в Югославию? Да и кто поверит, что в свободном Риме...

В тот же вечер (Геула работала по вечерам, мыла посуду, выбивала ковры) Сергей обошел все гетто, собрал отцов семей и, спустя неделю, возле каменной ограды "Хаяса", на тротуаре, под охраной полиции, разрешившей демонстрацию, выстроилась странная шеренга человек в триста. Мужчины в забрызганных робах, старики, поддерживаемые детьми, женщины с детскими колясками и грудниками, орущими на всю улицу Реджина-Маргарита, девочки на тонких, как спички, ножках. Почти у всех приколоты к груди желтые шестиконечные звезды. Над шеренгой колыхались транспаранты на обратной стороне обоев. На них было выведено почти профессионалы, Сережа очень старался! по-английски и итальянски: "Верните нам человеческие права!", "Америка! Спаси нас!"

Веселый одессит Николка в синей робе, паренек по-детски искренний, загорающийся, как солома, и на язык невоздержанный, развернул красный половичок с лозунгом: "Позади Москва, отступать некуда!" Затем припоздавший автобусик привез из Остии еще десятка три плакатов, проклинающих и молящих.

Итальянские карабинеры с белой лентой через плечо похаживали поодаль и улыбались сдержанно: евреи против евреев -- это было, на их взгляд, любопытно.

Первой выскочила из дверей Хаяса, как ошпаренная, итальянка-сотрудница, обежала весь ряд, читая плакаты, вышептывая, заучивая тексты. Лицо у нее было испуганное, как и у тех, кто выглядывал украдкой из немытых окон Хаяса.

Спустя полчаса прикатил на своей широкой машине американский консул, поднятый, видимо, истерическим телефонным звонком. Оставил автомобиль на соседней улочке. Надев темные очки, прошагал туда-сюда, за спиной шеренги, задержался возле красного половичка Николки, глянул встревоженно на текст, пытаясь понять смысл... Пообещал Николке что-то неопределенное, и -- отбыл.

А римская улица Реджина-Маргарита жила, по обыкновению, своей жизнью, далекой от высокой политики. Но с бедой -- рядышком. То мафия склады подожжет, сутками горят, дым на весь Рим, то бывшего премьер-министра убьют, то член парламента два миллиарда украдет. Все с утра кидаются к газетам или к собственному окну, восклицая в испуге: "Кэ сучессо?! Кэ сучессо?!" (Что случилось?)

А тут вдруг такое! Дети кричат, на них -- желтые звезды. Обступила "Реджина-Маргарита" непонятных "руссо" и расшумелась-раскудахталась: "Кэ сучессо?.. Кэ сучессо?!" Одни кошельки вынимают, другие выспрашивают,не могут ли помочь?

Какая-то губастая девчушка в школьном переднике решила, что "руссо" не пускают в Израиль. Пообещала, что папа позвонит, и все устроится...

Примчались первые репортеры, и на другой день Рим впервые начал понимать, что к чему. Правда, газеты почему-то не вдавались в политический аспект проблем, зато очень ярко живописали нищету, голодных детей. И даже фотографировали трущобы, в которых ютились эти "руссо".