– Слушай, - сказал я.
– Не верь ты этому Олину.

– Теперь-то я понял, - ответил Гаррисон.
– Он хочет стравить нас.

– Хочет, чтобы мы просто так, за здорово живешь убили друг друга.

– Зачем это ему?
– спросил Гаррисон.

Я покачал головой. Гаррисон сел, все еще поигрывая ножом. Я засомневался. Может, он и вправду злится? Может, ждет, когда я отвернусь, и всадит мне нож в спину? Вот мука-то!

– Белым забава смотреть, как негры дерутся, - сказал я, выжимая из себя улыбку.

– Но ты же мог меня убить, - сказал Гаррисон.

– Для белых мы вроде собак, - сказал я.

– Я и не думал тебя убивать, - сказал Гаррисон.

– И я не думал убивать тебя, - сказал я.

Так мы разговаривали, стоя на безопасном расстоянии друг от друга, и в конце концов решили никому не говорить о нашей встрече. Пусть мистер Олин не знает, что нам известно, что он хотел втравить нас в драку. Даже если он на этом не успокоится, мы не будем обращать на его слова внимания. В час дня, когда я вернулся на фабрику, мистер Один поджидал меня. Вид у него был важный, лицо озабоченное.

– Видел Гаррисона?
– спросил он.

– Нет, сэр, - солгал я.

– Смотри, он подкарауливает тебя с ножом.

Меня душила ненависть, но я и бровью не повел.

– Ты нож купил?
– спросил он.

– Нет, сэр, - ответил я.

– Хочешь, возьми мой, - сказал он.
– Тебе придется защищаться.

– Не надо, сэр. Я не боюсь.

– Какой же ты дурак, черномазый, - прошипел он.
– Я-то думал, у тебя есть хоть капля соображения! А ты ждешь, пока тот черномазый выпустит тебе кишки. Он-то взял у своего хозяина нож, чтобы пырнуть тебя! Бери мой нож, балда, и кончай валять дурака!

Я боялся взглянуть на него; если бы я взглянул ему в глаза, мне пришлось бы сказать ему, чтобы он оставил меня в покое, что я понял его замысел, что никакой он мне не друг и, если меня зарежут, он просто посмеется. Но ничего этого я ему не сказал. Он был мастер и мог выгнать меня, если я ему не угожу. Он положил открытый нож на табуретку. Нож был совсем рядом, и я почувствовал непреодолимое желание схватить его и вонзить Олину в грудь. Но я этого не сделал. Я просто взял нож и положил себе в карман.

– Ну вот, так-то лучше, - сказал он.

Пока я работал, мистер Олин наблюдал за мной, стоя у своего станка. Когда я проходил мимо, уходя с работы, он меня окликнул.

– Слушай парень, - начал он, - мы велели этому черномазому Гаррисону держаться отсюда подальше и не приставать к тебе, понял? Но когда ты пойдешь домой, я не смогу тебя защитить. Если этот черномазый пристанет к тебе по дороге, пырни ею первый, не жди, пока он пырнет тебя, понял?

Я старался не смотреть на него и молчал.

– Как хочешь, черномазый, - сказал мистер Олин.
– Пеняй потом на себя, я тебя предупредил.

Я должен был разнести очки по нескольким адресам, но улучил минуту и забежал к Гаррисону. Он глядел на меня робко и угрюмо, он и хотел мне верить, и боялся. Гаррисон рассказал, что мистер Олин звонил его хозяину и сказал, чтобы тот передал Гаррисону, что после работы я подкараулю его у заднего входа и зарежу. Нам было трудно смотреть друг на друга, нас грызла тоска и недоверие. У нас не было зла друг против друга, мы же знали, что на убийство нас толкают наши белые хозяева. Мы снова и снова внушали себе, что не должны поддаваться белым, убеждали себя верить друг другу. Но где-то глубоко в каждом из нас копошилось подозрение, а вдруг он действительно хочет меня убить?

– У меня нет никакого зла на тебя, Гаррисон, - говорил я.

– Никого я не хочу убивать, никого, - твердил Гаррисон, сжимая в кармане нож.

Обоим нам было одинаково стыдно, мы понимали, как мы глупы и беззащитны перед белыми, которые вертят нами как хотят.

– Чего им надо, зачем они к нам привязались, - говорил я.

– Да, правда, - поддерживал Гаррисон.

– Таких, как мы, миллион, - говорил я.
– Им наплевать, если мы убьем друг друга.

– Конечно, наплевать, - отвечал Гаррисон.

Может, он играет роль? Я не мог избавиться от сомнении. Мы думали об убийстве не потому, что хотели убивать, а потому, что нас подстрекали к этому белые, которые стояли над нами. От них зависел наш хлеб насущный, и потому мы верили им больше, чем друг другу, хотя в нас жило неистребимое желание доверять тем, у кого кожа была черная, как и у нас. Мы снова расстались с Гаррисоном, поклявшись не слушать белых хозяев.

Они натравливали нас с Гаррисоном друг на друга целую неделю. Мы не смели сказать белым, что не верим им, это было бы все равно что назвать их лжецами и вступить с ними в спор, тогда кара не заставила бы себя ждать.