– А зачем это?
– спросила она.

– Просто так.

– Для чего ты это написал-то?

– Захотелось.

– Но кто тебя научил?

Я гордо вскинул голову и сунул рукопись в карман со снисходительной усмешкой - дескать, подумаешь, я каждый день такие рассказы пишу, это проще простого, надо только уметь. Но вслух ответил тихо и смиренно:

– Никто не научил. Сам придумал.

– И что ты с ним будешь делать?

– Ничего.

Бог ее знает, что она подумала. Для людей, которые меня окружали, не было врага злее, чем сочинительство, желание выразить себя на бумаге. И я до конца своих дней не забуду оторопелое, изумленное лицо молодой женщины, когда я кончил читать свой рассказ и посмотрел на нее. Ее неспособность понять, что же я такое сделал и чего я хочу, вознаградила меня за все. Когда я потом вспоминал, как ошарашило ее мое произведение, я радостно улыбался, сам не зная чему.

5

Я почувствовал, что снова могу дышать, жить, словно я вышел из тюрьмы на свободу. Мистический страх исчез, и я вернулся к обычной жизни, которая с каждым днем увлекала меня все сильнее. Я перестал мучительно размышлять, не пытался больше молиться, а играл с ребятами, дружил и с мальчиками и с девочками, свободно чувствовал себя в компании, жил ее интересами, удовлетворял свою жажду бытия, жажду жизни.

Бабушка и тетя Эдди ко мне переменились, они махнули на меня рукой, считая погибшим. Они говорили мне, что мир, в котором я живу, для них не существует, и потому даже родственники по крови, погрязшие в этом мире, для них все равно что умерли. Навязчивая забота сменилась холодной враждебностью. Только мать, которой к тому времени стало немного лучше, сохраняла ко мне интерес, уговаривала учиться, наверстывать потерянное время.

Свобода принесла свои проблемы. Мне были нужны учебники - чтобы купить их, пришлось ждать много месяцев. Бабушка заявила, что отказывается покупать светские книги. Ходить мне было не в чем. Бабушка и тетя Эдди так сердились на меня, что заставили самому себе стирать и гладить. Питались мы по-прежнему плохо - картошка со свиным салом и овощи, но я уже давно к такой еде привык. Я стал учиться, чувствуя, что важны не знания сами по себе, а приобщение к миру других людей.

До поступления в школу Джима Хилла я проучился без перерыва только один год в приходской школе, а так каждый раз сразу после начала занятий что-нибудь случалось, и я школу бросал. Развивался я однобоко, в людских чувствах разбирался куда лучше, чем в жизни. И мог ли я знать, что мне всего-то и осталось учиться четыре года и что на этом мое официальное образование закончится.

В первый день в школе меня встретили, как встречают всех новичков, но я был к этому готов. Какое место сумею я здесь занять и сохранить? С карандашом и блокнотом я небрежной походочкой вошел в школьный двор; на голове у меня была новенькая дешевая соломенная шляпа. Я смешался с толпой ребят, надеясь, что сразу-то они не обратят на меня внимания, хотя в конце концов, конечно, распознают новичка. Долго мне ждать не пришлось. Кто-то из парней налетел на меня сзади, сбил шляпу на землю и закричал:

– Эй, огородное пугало!

Я поднял шляпу, но другой мальчишка тут же выбил ее у меня из рук и поддал ногой.

– Огородное пугало!

Я снова поднял ее, выпрямился и стал ждать. Орал уже чуть не весь двор. Мальчишки меня окружили, показывали на меня пальцами, пронзительно визжали:

– Пугало! Огородное пугало!

Пока что настоящего повода для драки не было, никто из мальчишек, по сути, на бой меня не вызывал. Я надеялся, что скоро им все это надоест, а завтра я приду без шляпы. Но парень, который первый начал задираться, снова подскочил ко мне.

– Ах, мамочка купила ему такую красивую соломенную шляпу, - кривлялся он.

– Заткнись, дурак, - предупредил его я.

– Глядите, он, оказывается, умеет разговаривать!

Ватага разразилась хохотом; все ждали, что будет дальше.

– Откуда ты взялся такой?
– спросил тот самый парень.

– Не твое собачье дело, - сказал я.

– Эй ты, полегче на поворотах, а то схлопочешь у меня.

– Ты мне рот не затыкай, - сказал я.

Мальчишка поднял с земли камень, положил его себе на плечо и снова подошел ко мне.

– Попробуй сбей, - подначивал он.

Я помедлил минуту, потом молниеносно сбил камень с его плеча, нагнулся, схватил его за ноги и повалил на землю. Из ребячьих глоток вырвался восторженный вопль. Я кинулся на упавшего мальчишку и принялся его дубасить. Но кто-то рывком поднял меня - ага, на очереди еще один. О моей растоптанной шляпе уже давно забыли.

– Это мой брат, не смей его бить!
– крикнул второй мальчишка.

– Двое на одного - нечестно!
– закричал я.

Теперь они шли на меня вдвоем. Вдруг меня ударили в затылок. Я обернулся - по земле катился кусок кирпича, спину обожгла кровь. Я быстро оглядел двор и увидел груду кирпичных обломков. Схватил несколько штук. Братья отступили. Я размахнулся, чтобы запустить в них кирпичом, и тогда один из них повернулся спиной и кинулся наутек. Я бросил кирпич и попал прямо ему в спину. Он заорал. Я погнался по двору за другим. Ребята верещали от восторга, они меня окружили и наперебой твердили, как здорово я отделал братьев, ведь это самые большие драчуны в школе. Но вдруг толпа затихла и расступилась. Ко мне приближалась учительница. Я ощупал шею: рука вся была в крови.

– Это ты бросил кирпич?
– спросила она.

– Они полезли двое на одного.

– Пойдем, - сказала она и взяла меня за руку.

Я вошел в школу в сопровождении учительницы, точно арестованный. Она привела меня в учительскую, там уже сидели братья-драчуны.

– Это они?
– спросила она.

– Они вдвоем полезли, - сказал я.
– А я просто защищался.

– Он первый меня ударил!
– крикнул один из братьев.

– Врешь!
– закричал я.

– Не смей здесь так выражаться, - сказала учительница.