Мне попадалось много непонятных слов, и я смотрел их в словаре или догадывался, что они значат, встретив снова через несколько фраз. Что за странный мир открылся передо мной! Я кончил книгу с ощущением, что упустил в жизни что-то очень важное. Однажды я попробовал писать, я изведал радость творчества, дал волю своему неразвитому воображению, но жизнь заглушила мои порывы и мечты. Теперь они вспыхнули снова, мне хотелось читать, читать, читать, увидеть то, чего я не видел, понять то, чего не понимал. И неважно, поверю я автору или нет, важно, что я узнаю что-то новое, по-другому взгляну на мир.

Когда рассвело, я, вялый и сонный, съел свои консервы и пошел на работу. Но настроение, вызванное книгой, не исчезло, оно окрасило в свои тона все, что я видел, слышал, делал. Мне казалось, что я понимаю белых. Я прочел книгу, в которой рассказывалось, как они живут и что думают, и этого оказалось достаточно, чтобы я на все стал смотреть глазами ее автора. Я ощущал смутную вину. А вдруг я, начитавшись книг, стану вести себя так, что это не понравится белым?

Я писал почерком Фолка одну записку за другой и без конца ходил в библиотеку. Чтение стало моей страстью. Первым серьезным романом, который я прочел, оказалась "Главная улица" Синклера Льюиса. Благодаря ей я понял, что мой хозяин, мистер Джералд, не просто человек, а определенный тип американца. Глядя, как он идет по мастерской с клюшками для гольфа в сумке, я улыбался. Я всегда ощущал, что между мной и хозяином - громадное расстояние, но сейчас я приблизился к нему, хотя многое нас все еще разделяет. Я чувствовал, что понимаю его, мне открылось, как убога и ограниченна его жизнь. И все это произошло потому, что я прочел роман о никогда не существовавшем человеке по имени Джордж Ф.Бэббит.

В романах меня интересовал не столько сюжет, сколько отношение автора к тому, о чем он пишет. Книга всегда целиком поглощала меня, я не пытался ее критически осмыслить: довольно было и того, что я узнавал что-то новое. А для меня все было новым. Чтение стало как наркотик, как вино, я уже не мог без него обходиться. Романы создавали настроение, в котором я теперь жил. Но меня по-прежнему преследовало чувство вины; мне казалось, что белые вокруг меня заметили, что я изменился, что теперь я отношусь к ним иначе.

Если я брал с собой на работу книгу, я непременно заворачивал ее в газету - эта привычка сохранилась у меня на долгие годы, хотя я потом жил в других городах и совсем другой жизнью. Но кто-нибудь из белых в мое отсутствие разворачивал газету, и тогда меня начинали допрашивать:

– Парень, зачем ты читаешь эти книги?

– Сам не знаю, сэр.

– Ты ведь не ерунду какую-нибудь читаешь, парень.

– Надо же как-то убить время, сэр.

– Смотри, свернешь себе мозги набекрень.

Я читал "Дженни Герхардт" и "Сестру Керри" Драйзера, и в душе больно отзывались страдания моей матери; я был подавлен. Я стал молчалив и упорно всматривался в окружающее. Что я почерпнул из романов? Вряд ли я мог бы это объяснить, но мне казалось, что я прикоснулся к настоящей жизни. Реализм, натурализм современной литературы были мне особенно близки, вся моя жизнь подготовила меня к их восприятию. Я читал и не мог начитаться.

Захваченный новыми мыслями, я принес домой стопку бумаги и сел писать, но ничего не получалось или получалось безжизненно и мертво. Так я обнаружил, что одного желания писать недостаточно, и отказался от своих попыток. Но я все время думал, как это писателям так удается узнать людей, чтобы писать о них. Смогу ли я когда-нибудь изучить жизнь и людей? Куда мне - с моим чудовищным невежеством, в моем униженном, бесправном положении! Я понял теперь, что значит быть негром. Я привык терпеть голод. Я научился жить, окруженный ненавистью. Но смириться с тем, что мне не дано изведать каких-то чувств, что меня никогда не коснется дыхание настоящей жизни, я не мог. Эта мука терзала меня сильнее, чем муки голода.

Чтение приносило мне не только радость, но и отчаяние, оно помогало понять, на что я способен и чего лишен. Снова вернулось напряжение, но теперь оно было острое, болезненное, непереносимое. Я уже не просто чувствовал, что окружающий мир враждебен мне и смертельно опасен, я это знал. Я без конца задавал себе вопрос, как мне спасти себя, и но находил ответа. Мне казалось, что я окружен непроницаемой стеной, приговорен навеки.

С мистером Фолком, который отдал мне свой абонемент, я не говорил о книгах - мне пришлось бы говорить о себе, а это было слишком тяжело. Я улыбался, изо всех сил стараясь сохранять свою прежнюю маску простодушного весельчака. Но кое-кто из белых заметил мою задумчивость.

– Эй, парень, проснись!
– сказал однажды мистер Один.

– Да, сэр!
– только и нашелся что ответить я.

– У тебя такой вид, будто ты что-то украл, - заметил он.

Я засмеялся, как и ждал мистер Олин, но про себя подумал: надо быть осторожней, следить за каждым своим шагом, чтобы не выдать того нового знания, что росло во мне.
– Если я уеду на Север, смогу ли я начать там новую жизнь? Но как можно начать новую жизнь, когда в тебе есть лишь неясные, неоформленные порывы? Мне хотелось писать книги, а я даже не знал английского языка. Я купил учебники грамматики, но они показались мне скучными. Романы, по-моему, гораздо лучше учили языку, чем учебники. Я читал жадно, оставляя писателя тотчас же, как мне становились понятны его взгляды. Даже ночью мне снились книги, снилось, что я читаю.

Миссис Мосс, у которой я по-прежнему снимал комнату, как-то в воскресенье спросила меня:

– Что это ты все читаешь, сынок?

– Да ничего особенного, романы.

– Зачем они тебе?

– Просто так, от скуки.

– Что ж, надо думать, голова на плечах у тебя есть, - сказала она таким тоном, будто сильно в этом сомневалась.

Никто из моих знакомых негров не читал книг, которые мне нравились. Интересно, есть ли вообще негры, которые о них думают? Я знал, что среди негров есть врачи, адвокаты, журналисты, но ни одного из них мне не приходилось видеть.