Ну и испугался же я! Убежал к себе в комнату и заперся, думая, что дед не оставит на мне живого места. Правильно я сделал или нет? Если бы я сидел неподвижно и позволил бабушке меня ударить, она бы не упала. Но разве не естественно уклониться от удара? Я дрожал от страха и ждал. Но никто ко мне не пришел. В доме было тихо. Может быть, бабушка умерла? Через несколько часов я открыл дверь и прокрался вниз. Ну, что же, говорил я себе, если бабушка умерла, я уйду из дома. Больше ничего не остается. В передней я увидел тетю Эдди, она глядела на меня пылающими черными глазами.

– Видишь, что ты сделал с бабушкой!
– сказала она.

– Я к ней не притрагивался, - сказал я. Я хотел спросить, как бабушка себя чувствует, но от страха забыл.

– Ты хотел ее убить, - сказала тетя Эдди.

– Я не дотрагивался до бабушки, ты это знаешь!

– Негодяй! От тебя одно зло!

– Я только наклонил голову. Она же хотела меня ударить. Я ничего не сделал...

Губы ее шевелились, точно она подбирала слова, которые пригвоздили бы меня к позорному столбу.

– Зачем ты вмешиваешься, когда взрослые разговаривают?
– Она наконец нашла оружие против меня.

– Мне тоже хотелось поговорить, - угрюмо сказал я.
– Сижу дома день-деньской, и даже слова сказать нельзя.

– Впредь держи язык за зубами, пока к тебе не обратятся.

– Пусть бабушка меня больше не бьет, - сказал я, как можно осторожнее выбирая слова.

– Ах ты, наглец! Смеешь указывать, что бабушке делать, а чего нет! вспыхнула она, встав на твердую почву обвинения.
– Научись помалкивать, а то и я тебя буду бить!

– Я только хотел объяснить, почему бабушка упала.

– Замолчи сейчас же, дурак, или я оторву тебе башку!

– Сама ты дура!
– рассердился я.

Она затряслась от ярости.

– Ну, держись!
– прошипела она и бросилась на меня.

Я вильнул в сторону, проскользнул в кухню и схватил длинный нож для хлеба. Она вбежала в кухню за мной. Я повернулся и пошел на нее. Я уже не помнил себя, из моих глаз лились слезы.

– Если ты тронешь меня пальцем, я тебя зарежу!
– прошептал я, давясь от рыданий.
– Я уйду отсюда, как только смогу зарабатывать себе на жизнь. Но пока я здесь, ты лучше меня не трогай.

Мы смотрели друг другу в глаза, и нас обоих трясло от ненависти.

– Ну ладно, даром тебе это не пройдет, - тихо поклялась она.
– Я до тебя доберусь, когда у тебя не будет ножа.

– Нож теперь всегда будет со мной.

– Ляжешь ночью спать, - она даже всхлипывала от бешенства, - вот тогда и получишь свое.

– Посмей только войти ко мне ночью - убью, - сказал я.

Она пнула дверь ногой и вышла из кухни. Тетя Эдди всегда хлопала дверьми: если дверь была приоткрыта, она распахивала ее резким ударом, а потом лягала ногой; если дверь была закрыта плотно, она слегка приоткрывала ее, а затем пинала. Казалось, прежде, чем войти в комнату, она хочет подсмотреть, что там происходит, - а вдруг ее глазам предстанет какое-то страшное, постыдное зрелище.

Целый месяц потом, ложась спать, я клал кухонный нож под подушку, на тот случай, если придет тетя Эдди. Но она так и не пришла. Наверное, все время молилась.

Бабушка пролежала в постели полтора месяца: она вывихнула ключицу, когда хотела ударить меня и упала.

В нашем глубоко религиозном семействе было куда больше ссор и скандалов, чем в доме какого-нибудь гангстера, взломщика, проститутки, - я осторожно намекнул на это бабушке и, разумеется, только пуще ее обозлил. Бабушка проповедовала милосердие и любовь к ближнему и вечно со всеми ссорилась. Мир и согласие были нам всем неведомы. Я тоже ссорился и бунтовал, иначе мне было не выдержать постоянной осады, не выжить среди этих дрязг. Но бабушка и тетя Эдди ссорились не только со мной, но и друг с другом из-за ничтожно мелких различий в толковании догм своего вероучения или из-за того, что кто-то якобы нарушил "нравственные принципы", как они это называли. Когда бы я в своей жизни ни сталкивался с религией, я всегда видел борьбу, попытку одного человека или группы людей подчинить себе остальных во имя бога. Чем более оголтело рвешься к власти, тем громче распеваешь церковные гимны.

Когда лето пошло на убыль, я нашел себе довольно необычную работу. Наш сосед, привратник, решил сменить род занятий и стать страховым агентом. Однако он был неграмотный и потому предложил мне ездить вместе с ним по плантациям, писать и считать вместо него и получать за это пять долларов в неделю. И вот я стал ездить с братом Мэнсом - так его звали, - мы обходили лачуги на плантациях, спали на матрацах, набитых кукурузной соломой, ели солонину с горохом на завтрак, обед и ужин и пили - впервые в моей жизни вдоволь молока.

Я почти уже забыл, что родился на плантации, и был поражен невежеством детей, которых встречал там. Я жалел себя, потому что мне нечего было читать, теперь я видел детей, которые никогда не держали в руках книги. Они были такие робкие, рядом с ними я казался смелым, разбитным горожанином: зовет какая-нибудь негритянка своих детишек в дом со мной поздороваться, а они стоят под дверью, глядят на меня исподлобья и неудержимо хихикают. Вечером, сидя за грубо сколоченным столом под керосиновой лампой, я заполнял страховые свидетельства, а семья издольщика, только что вернувшаяся с поля, стояла и в изумлении глазела на меня. Брат Мэнс ходил по комнате, превознося мое умение писать и считать. Многие негритянские семьи страховались у нас в наивной надежде, что этим они помогут своим детям научиться "писать и говорить, как тот славный парнишка из Джексона".