Петров вспомнил полную невысокую старушку, которая проходила каждое утро по коридору с тяжелой сумкой. Он запомнил ее по какому-то неистовому горению глаз. Она спешила, как спешат к последнему поезду.

В палате Петров сказал:

– Тросников умер.

– Ну и бабка помрет, - ответили из темноты.

Через полчаса Петров, поворочавшись с боку на бок, пошел к Лидочке за снотворным. Лидочка и сестра с другого поста толкали к лифту каталку, прикрытую простыней.

Утром, выскочив в уборную. Петров сразу же увидел озабоченно идущих по коридору женщин. Они шли плотным косячком, нагруженные сумками и термосами. Впереди всех шла старуха Мария Степановна. Петров имя ее запомнил. И поднималась ей навстречу Лидочка в лазоревом коротком платьице, в крахмальном белоснежном переднике и в белой кокетливой шапочке с красным крестиком. Глаза у Лидочки были от страха большими, как синие блюдца.

Петров нырнул в уборную. Там мужики курили. Петрова удивляло это курение. Курили до операции, курили после операции. Курили с клочком легкого в груди, хрипели, но дым пускали. Сейчас Петров на задымленность и внимания не обратил.

За ним вскочил кто-то из соседей Тросникова по палате.

– Рухнула.

И так все молчали, только шумно затягивались да кашляли, а сейчас тишина стала как бы слоистой, как дым, - у каждого своя.

Через какое-то время мужик, тощий как скелет, да еще без ничего, только в пижамных штанах, пупырчатый от холода и курцовской страсти, прохрипел:

– Она старику своему говорила: "Ты от меня удрать хочешь на этом поезде; ты от меня всю жизнь удрать хочешь - имей в виду, на этот поезд я за тобой на ходу взопрыгну".

– У них уже правнуки, - сказал кто-то из-за дверки.
– Дочь на пенсии и сын полковник.

Из-за другой дверки сказали:

– Волевая старуха. Старик Тросников на ее воле жил. Она его четыре месяца на плаву держала.

Петров вышел в коридор. Мария Степановна лежала на рыжем дерматиновом диване. Сестры делали ей укол. Лазоревые платьица и сверкающей белизны передники придавали их скорбной работе грацию.

Во время завтрака Мария Степановна уже сидела в холле в кресле. В ее глазах были тишина и кротость, она как бы благословляла всех живущих на жизнь долгую и беспечальную.

Петрову завтракать нельзя было: он ждал лаборанток сдавать кровь. Он старался не смотреть на старуху. Она задумалась, положила голову на ладонь и даже улыбалась улыбкой памяти. Петрову почему-то подумалось, что жизнь ее со стариком Тросниковым была трудной. "А собственно, у кого из их поколения она была легкой: старик небось в гражданскую воевал и на всех последующих тоже".

Чему она улыбалась? Наверно, внушала старику Тросникову, что душе его в такую стылость на улице витать незачем: если душам далеко отлетать не положено "сорок ден", то пусть тут на отделении обретается, в тепле: тут и телевизор посмотреть можно, и разговоры послушать.

За старухой Марией Степановной приехал сын-полковник. Но Петров не видел его - кровь сдавал.

Когда Петров возвратился в холл-столовую, за одним столиком (на других уже стояли перевернутые стулья - тут готовились мыть полы) сидели Зина и Софья. Они улыбались друг другу. У той и у другой в прозрачных мешках полыхали рыхлым золотом апельсины.

– Извини, поесть тебе принесет Анна - я на бегу, - Софья подвинула свои апельсины Петрову.

Зина дала ему свои апельсины без объяснений, только с улыбкой.

– К Пууку меня не пустили. Он ничего не просил?

– Просить - не просил, но сказать - сказал. "Не покупай Зине цветы у цыганок", - сказал.

– А вы, собственно, кто?
– спросила Софья.

– Мы с Петровым друзья, - ответила Зина.
– Петров, скажи, правда же мы с тобой друзья?

– Конечно.
– Петров засмеялся.
– Мы с тобой друзья закадычные.

– Я замуж выхожу, - сказала Зина Софье и улыбнулась улыбкой счастливой невесты.
– За военного моряка Станислава, Петров, я приду к тебе в подвенечном наряде. Он у меня не белый - белый у меня уже был. Очень хочу, чтобы тебе понравилось.

– Ему понравится, - сказала Софья.

Петрова позвали в ординаторскую подписать согласие на операцию. Он пошел.

Он говорил себе, как Орфей: "Не оглядывайся, Орфей". И, как Орфей, оглянулся.

Зина и Софья весело разговаривали, они даже пододвинулись друг к другу почти вплотную.

– Эвридику не увела Персефона.
– Петров усмехнулся.
– Не Орфей я. Но почему?

ДВЕРЬ

В воскресенье Петров ждал сына, хотелось ему видеть сына, пусть с очередной шведкой, датчанкой, манекенщицей, парашютисткой, карамельками, анекдотами, - Петров даже четвертной ему приготовил. Но прибежал аспирант Пучков Костя, похожий на маневровый паровоз "кукушку", - все в нем двигалось: мотыли, шатуны, кривошипы, дышла и выдвигался вперед воинственный подбородок, - образ, как отметил Петров, умирающий: кто же теперь знает этот чудесный маневровый паровозик, такой живой и сердитый, такой урчаще-пыхтящий, - все теперь знают гладкую функционерскую физиономию дизеля.