В рентгеновском кабинете Петрова уложили на стол. Он лежал на линолеуме, мерз. А рентгенолог и рентгенотехник все снимали его грудь послойно, все снимали. Потом на просвет его рассматривали и пожимали плечами. Из их реплик Петров понял, что у него и нет-то ничего. Что его ЭТА болезнь скорее всего артефакт.

"Артефакт - слово-то какое веселое. То ли ты артист, то ли ты аферист, а болезнь твоя - просто брак пленки. Известно, друг Петров, что не мы выбираем жанры, но жанры выбирают нас. Комедия, Петров, комедия".

Петров почувствовал сначала какую-то неизъяснимую грусть. Потом рассмеялся. Потом расхохотался.

– Что это вы, больной?
– спросила его пожилая, привыкшая к робости и уважению больных женщина рентгенолог.

– Радуюсь.

– Нет, вы не радуетесь - вы смеетесь. Более того - хохочете. Я еще не видела, чтобы больные так хохотали.

– Ага.
– Петров кивнул. Он все смеялся, даже икал от смеха.
– Все настроились меня жалеть. А как же - жалость так возвышает. Все возвысились. А я как будто всем в душу наплевал.

– Горький говорил - жалость унижает.

– Горький вкладывал в понятие "жалость" социальное содержание. А моя жена, например, на почве благородной жалости готова, можно сказать, полюбить меня вторично. И вдруг я выбрасываю такой номер. Нет у меня никакого рака - артефакт. Я кто - шут гороховый. А в институте - боже мой... Руководство! Оно же меня посетить собиралось.

Пришел Дранкин. Петрова выставили. Но велели посидеть в коридоре.

Петров сидел. Мимо ходили больные с торакального отделения в чернильных линялых халатах, с гинекологии в халатах пестрых - домашних, в нарядных прическах и туфлях с помпонами, с отделения химиотерапии - в пижамах в красную, белую и синюю полоску, наверное потому таких ярких, чтобы погасить краснорожесть их обладателей. Самыми тихими были торакальцы и, конечно, самыми мужественными.

Что-то зашелестело возле плеча, Петров скосил глаза - Голосистый хихикает в ладонь и тычет пальцем в сторону лестницы.

А по лестнице... а по лестнице спускался мужик в пижаме фирмовой "Wrangler", рожа красная, сам худой и стройный, и как будто читает стихи или берет взятку не глядя.

– Август Авелевич Пуук. Когда фарцовка зарождалась, давал фарцовщикам капитал под большой процент. Богач. Я знаю статей двадцать, по которым его можно сажать не глядя. Великан! Видишь на шее бант? Это у него тестикуло к шее привязано, чтобы ходить не мешало. Оно у него как большая редька. Будут отчекрыживать.

– Тестикулюс дивинус магнификус, - это сказала девица, пришедшая на рентген с неприбранными тусклыми волосами и торчащей из-под халата ночной рубахой - похожая на приспособление для снятия паутины. Но взгляд ее был насмешлив.

А из гардероба навстречу седому краснорожему Пууку, окруженному аурой былого сексуального великолепия, поднималась Зина. Она несла в ладонях яркий великолепный гранат.

"Артефакт, - подумал Петров.
– Не может такого быть, не может. Это очень жестоко".

АПЕЛЬСИНЫ

– Ах, Петров, Петров.
– Зина отдала гранат, похожий на темную величественную розу, этому типу с физиономией работника искусств в синей заграничной пижаме и подошла к Петрову.
– Ах, Петров, Петров.
– Зина мягко прижалась к нему, неторопливо поцеловала его в щеку и тоже неторопливо стерла помаду с его щеки душистым платком.
– Господи, как тебя угораздило? Ну что ты тут делаешь?

А в дверях раздевалки стояла Софья. В ее глазах желтым огнем разгоралась отвага львицы, родившей на склоне лет.

– Александр, - сказал она.
– Я жду тебя в холле. Постарайся сократить эти процедуры до минимума.

Софья достала из сумки сочную грушу.

– Вспомнила, что ты их любишь. Вот тебе. И отварной язык. Съешь с хреном. Вот хрен в баночке. С кем это ты там терся? Ну и тип. Что это у него на привязи? И девка не лучше - прессованный хрусталь. Откуда у тебя такие знакомства? Саша, я была у Дранкина. Говорит: "Будем резать. Будем стараться".

"А рентген?" - подумал Петров. И Дранкин откуда-то сбоку из-за цветущих кустов лесного жасмина ответил: "Я сам рентген. Тоже мне, художники полумрака".

Это было несколько дней назад.

Софья достала две хрустальные рюмки, еще материнские.

– Саша, у меня с собой немного "Армении". Тебе из этих рюмочек будет приятно выпить.
– Она разлила коньяк.
– За все хорошее.

– Давай, - сказал Петров.
– Есть я не буду, мне на бронхоскопию, а выпить - давай. За все хорошее.

От коньяка шел теплый аромат горных склонов. И две старушки встали перед его взором. Они смотрели на него с надеждой. "Будь здоров, Сашенька. Мы с тобой", - шептали они.