И травяные шапки покроют черепицу.

Луна мертва, мертва луна, но воскресит ее весна.

II

Напевает вечер синий колыбельную апельсинам.

И сестренка моя поет: - Стала земля апельсином. Хнычет луна: - И мне хочется стать апельсином.

– Как бы ты ни алела, как бы ни сокрушалась, не быть тебе даже лимоном. Вот жалость!

ОН УМЕР НА РАССВЕТЕ

У ночи четыре луны, а дерево - только одно, и тень у него одна, и птица в листве ночной.

Следы поцелуев твоих ищу на теле. А речка целует ветер, к нему прикасаясь еле.

В ладони несу твое нет, которое ты дала мне, как восковой лимон с тяжестью камня.

У ночи четыре луны, а дерево - только одно. Как бабочка, сердце иглой к памяти пригвождено.

""

ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА

По лбу моему ты ступаешь. Какое древнее чувство!

Зачем мне теперь бумага, перо и мое искусство?

Ты с красным ирисом схожа и пахнешь степной геранью.

Чего, лунотелая, ждешь от моего желанья?

ВТОРАЯ ГОДОВЩИНА

Луна вонзается в море длинным лучистым рогом.

Зеленый и серый единорог, млеюший и потрясенный. Небо по воздуху, словно лотос огромный, плывет.

(И ты проходишь одна в последнем сумраке ночи.)

ЦВЕТОК

Ива дождя, плакучая, легла.

О лунный свет Над белыми ветвями!

ЭРОТ С ТРОСТОЧКОЙ

ЛУСИЯ МАРТИНЕС

Лусия Мартинес, сумрак багряного шелка.

Твои бедра льются, как вечер, чтобы свет свой во мраке спрятать, и сиянье твоих магнолий потайные смуглят агаты.

Я пришел, Лусия Мартинес, створки губ твоих вскрыть губами, расчесать зубцами рассвета волос твоих черное пламя.

Так хочу и затем пришел я. Сумрак багряного шелка.

ИНТЕРЬЕР

Не хочу я ни лавров, ни крыльев. Белизна простыни, где раскинулась ты, обессилев! Не согрета ни сном, ни полуденным жаром, нагая, ускользаешь, подобно кальмарам, глаза застилая черной мглою дурманною, Кармен!

СЕРЕНАДА

При луне у речной долины полночь влагу в себя вбирает, и на лунной груди Лолиты от любви цветы умирают.

От любви цветы умирают.

Ночь нагая поет в долине на мостах, летящих над мартом. Осыпает себя Лолита и волнами, и нежным нардом.

От любви цветы умирают.

Эта ночь серебра и аниса сверкает на крышах голых. Серебро зеркал и водопадов, анис твоих бедер белых.

От любви цветы умирают.

ЗАПРЕДЕЛЬНОСТЬ

СЦЕНА

Высокие стены. Широкие реки.

ФЕЯ

Пришла я с кольцом обручальным, которое деды носили. Сто рук погребенных о нем тосковали в могиле.

Я

В руке моей призрак колечка и я прикасаюсь смятенно к соцветьям бесчисленных пальцев. Кольца не надену.

Широкие реки. Высокие стены.

НЕДОМОГАНИЕ И НОЧЬ

Щур в деревьях темных. Ночь. Бормотанье неба и лепет ветра.

Объясняют трое пьяниц в нелепом танце траур и вино, и звезды оловянные кружатся на своей оси. Щур в деревьях темных.

Боль в висках приглушена гирляндами минут.

Ты все молчишь. А трое пьяных по-прежнему горланят.

Простегивает гладкий шелк твоя простая песня. Щур. Чур, чур, чур, чур. Щур.

НЕМОЙ МАЛЬЧИК

Мальчик искал свой голос, спрятанный принцем-кузнечиком. Мальчик искал свой голос в росных цветочных венчиках.

– Сделал бы я из голоса колечко необычайное, мог бы я в это колечко спрятать свое молчание.

Мальчик искал свой голос в росных цветочных венчиках, а голос звенел вдалеке, одевшись зеленым кузнечиком.

ОБРУЧЕНИЕ

Оставьте кольцо в затоне.

(Дремучая ночь на плечи уже мне кладет ладони.)

Сто лет я живу на свете. Оставьте. Напрасны речи!

Не спрашивайте без проку. Закиньте кольцо в затоку.

ПРОЩАНЬЕ

Если умру я не закрывайте балкона.

Дети едят апельсины. (Я это вижу с балкона.)

Жницы сжинают пшеницу. (Я это слышу с балкона.)

Если умру я не закрывайте балкона.

САМОУБИЙСТВО

(Возможно, это стряслось из-за незнанья тебя, геометрия)

Юноша стал забываться. Полдень. Пробило двенадцать.

И наполнялось тряпичными лилиями сердце и перебитыми крыльями.

И у себя на губах он заметил слово, которое было последним.

С рук словно слезли перчатки, и на пол пепел, пушистый и вкрадчивый, падал.