Они уехали, тротуар опустел, а я не вышел из дома и остался чего-то ждать в нем. Мое положение становилось все острее и вместе с тем неопределеннее. Я вдруг поймал себя на том, что едва слышно бормочу:

– Колеса, колеса...

Это бормотание могло оказаться бессмыслицей, но я внезапно сообразил или даже увидел, что гигантские черные колеса подавляют меня, выдвигаясь из темноты, наползают, и я уже почти раздавлен. Я умирал, голодная смерть гуляла вокруг, готовясь скосить мое опавшее существо.

Некоторое время спустя я услышал за стеной голоса Фенечки Александровны и ее дочери, они вернулись с кладбища. Мне представилось, как они раздеваются, скидывают верхнюю одежду, устало присаживаются на стулья, ведут тихую беседу. Они подавлены, еще не вполне осознали свою утрату. Удивительно только, что обо мне совершенно забыли, и это при том, что моя вина бесспорна и ни у кого не вызывает сомнений. Почему же меня до сих пор не арестовали? Я ждал объяснений такого странного хода событий. Все в доме стихло, и в мертвой тишине неубедительно прошелестели шаги, заставившие меня привстать и оглядеться. Тишина была как туман, как ночь, и я сделал вид, будто с трудом различаю что-либо в ней и просто диву даюсь, узнавая в возникшей на пороге фигурке Фенечку Александровну.

Я нашел в себе силы встать, и это было проявлением деликатности, поскольку стульев в моей берлоге не было, а она, я почувствовал это, не пожелает садиться на пол в трагическую минуту нашего объяснения. Она прошла близко, потом остановилась, и я слышал ее дыхание, однако нас по-прежнему разделял барьер какой-то тяжелой, душной многотрудности общения. Фенечка Александровна тоненьким голосом сказала:

– Вы уже знаете... моя дочь Глория, моя бедная девочка...

– Как?!
– Я всплеснул руками.
– Та самая маленькая девочка? Что с ней случилось?

– Вы разве ничего не знаете?
– пробормотала женщина.

Горький комок заскрипел в ее горле, она сдавленно вскрикнула, и слезы закипели в ее голосе. Я только сейчас сообразил, что мы перешли на "вы". Почему? Я не спешил с выводами. Она могла видеть, что я не тороплюсь, задумчиво внимаю ей, отказываюсь сразу принять страшную правду.

– Моя девочка умерла, - сказала Фенечка Александровна.

– Умерла?

– Да.

– Маленькая Глория?

Трех лет от роду, подумал я, нужно было так и спросить: трех лет от роду? умерла? как это может быть?
– вышло бы на редкость правдоподобно.

– Сегодня похоронили, - ответила женщина почти сухо, с необычайной выдержкой.

– Погодите, погодите, я не понимаю... вообще трудно говорить, нам тут больше нельзя оставаться, это не жизнь. Вы говорите, что она умерла... трех лет от роду... но как же я не узнал об этом своевременно? Ведь я мог бы участвовать в похоронах, проститься...

– Мы все сбились с ног...

– Ну... и как бы забыли обо мне?
– подсказал я.

Она кивнула, и я с торжеством подхватил:

– Понимаю, так бывает, я все понимаю.
– Я шагнул к женщине, взял ее руки и крепко сжал в своих.
– Примите мои соболезнования. Так вышло...

– А вы сильный, - проговорила она отвлеченно.

Я убрал руки, но не торопясь, чтобы не вызвать подозрений.

– Почему вы это сказали?

– Да просто... крепко сдавили мне ладошку.
– Она странно засмеялась. Только не слушайте мою болтовню, прошу вас... Я сама не понимаю, что говорю.

– Я теперь очень сдал... а раньше действительно был ничего. Но не сочтите это за похвальбу, я ведь так, для поддержания разговора, а думаю, в общем-то, о другом, о вашей дочери...

Я задумался. И она размышляла. Я думал, не перевести ли беседу на Розу, интересуясь судьбой живых, а не мертвых. Но вид Фенечки Александровны, казалось, вообще не давал никакого повода к продолжению разговора, я понял, что она способна до бесконечности стоять молча и смотреть на меня как в пустоту. Но это было бы некстати, и я нарушил паузу:

– От чего она умерла?

– От чего?

– Ну да... Мне это важно знать, раз уж я все пропустил...

– От удушья...

– Вот как, значит, задохнулась... Что, уснула где-нибудь?
– осторожно спросил я.

– Нет, она играла, а там были веревки, она и сделала петельку... Неразумная... Запуталась...

Я-то полагал, что мы оба нарочито пустились по ложному следу, но теперь вдруг луч надежды сверкнул прямо перед моими глазами. Стараясь скрыть радость, я сказал:

– Подождите, дайте мне возможность хорошенько все уяснить. Вы говорите, она запуталась? в веревках? сама?

– Да, - ответила женщина, отозвалась, как эхо, с тусклым, неопасным для меня удивлением.

– Это возможно? Это действительно могло быть?