И сейчас это гнусное создание смотрело на меня строго и испытующе, ожидая, что я чем-нибудь выдам свое пренебрежительное отношение к нему. А Розе только дай повод, она такую истерику закатит... Я понял, что если еще немного постою в тесном кругу общения с новыми соседями, все неясное брожение мыслей из моей головы перетечет в сердце и наполнит его неукротимым желание задушить девчонку. Я понял, что нечто подобное испытывал к ее сестре, а когда с той было покончено, вся моя ненависть обратилась на Розу. В них обоих сидел демок. Может быть, демон сидел не в подвале заброшенного дома, а в маленькой и темной душе Розы?

Нет, оставаться с ними рядом было совершенно невозможно. Я, забыв о приличиях, грубо оборвал болтовню Фенечки Александровны, сославшись на необходимость срочного отъезда за город. Мне, мол, надо навестить своего дядю. И это было тоже правдой, ибо я уже решил ехать к дяде Самсону. Убедиться, что он жив и здоров. А если он жив и здоров, то рассказать ему о происходящем со мной.

Я зашел на минуту домой, сообщить жене, что отправляюсь по срочному делу в деревню к дяде. Она очень расстроилась, ведь она думала, что мы проведем вечер вместе, в разговорах о нашем будущем первенце. Я не мог рассказать ей то, что собирался рассказать дяде Самсону. Бог знает какие мысли одолеют и измучают ее, если она решит, что не в Розе, а во мне сидит демон и именно этот демон, а не я, помог ей в зачатии. Она будет сидеть и спрашивать себя, кого же она родит. Уродца? Монстра? Сына дьявола?

Как только я, отделавшись от жены, вышел на улицу, мысли о будущем ребенке мигом вылетели из моей головы. Мне было, в сущности, все равно, кого родит Агата, в эту минуту меня занимала лишь собственная участь.

Первенец! Первенец! Она давно хотела ребенка и прожжужала мне уши этим предполагаемым первенцем. И вот теперь она предвкушала счастье материнства, а я, думая о неожиданных и страшных зигзагах своей судьбы, подозревал, что стою на краю гибели. Она продолжала жить и верить в будущее, а для меня время, похоже, остановилось.

Я шел к автобусной станции мимо церквушки, более короткого пути не было. Та же нищенка стояла в пустынном дворике, опустив голову в грубом платке, закрывавшем половину ее лица, - все было точно так же, как в прошлый раз. Не скажу, будто у меня опять появилось желание ступить за церковную ограду и подать этой убогой милостыню, но я сделал это. Я подошел к ней и протянул деньги. Она подняла на меня злые глаза. Они попросту выталкивали меня из действительности, полноправной хозяйкой которой эта особа себя явно сознавала. Но я сцепил зубы и не отступил, я не уходил, стоял и упорно протягивал ей подаяние. И она взяла.

Я не ждал от нее благодарности. Вполне вероятно, что она и не испытывала ничего похожего на благодарность, ведь в конечном счете я навязал ей эти деньги, преодолевая ее сопротивление. С другой стороны, как могла нищенка не хотеть предлагаемых ей денег? В этом есть что-то неправдоподобное. Но, может быть, неправдоподобие для нее заключается прежде всего в том, что она, как и я, по каким-то причинам вынуждена была застрять в пределах одного дня, а именно двадцать седьмого августа. И этим объясняется ее ожесточение?

Например, моя жена Агата не повторяла ничего из того, что уже делала однажды, и жили так, как если бы двадцать седьмое наступило в точном соответствии с календарными сроками. Для нее именно так дело и обстояло. Нищенку же я уже во второй и, возможно, не последний раз вижу в одном и том же положении посреди церковного дворика. Другой вопрос, сознает ли она, что с ней происходит это повторение. Если да, то почему задействована именно она, нищенка, с которой я не знаком и по-настоящему никак не связан? Если нет, то что может символизировать для меня ее стояние на посту в определенное время и в определенном месте? А если она что-то и впрямь символизирует, живой ли она в таком случае человек?

Занятый этими мыслями, я катил в автобусе к городку, откуда мне предстояло пешком добираться до дядиной деревни. Но в пути произошла непредвиденная заминка. В городок мы прибыли только утром, ибо автобус сломался и мы всю ночь простояли на глухом участке дороги в лесу.

Город был милый. Необыкновенно свежий воздух окутал меня на мосту, неуклюже перекинутом через широкую ленту реки, я привольно дышал на узких, кривых, горбатых улочках, между церквушками, в иных случаях сохранивших вполне пристойный облик. Что-то массово-культурное, почти курортное читалось в причудливых очертаниях каменных домиков на главной улице, где сбились в кучу лавки, магазины, рестораны, гостиницы, помещался даже, в смешном здании стиля модерн, театр, перед которым на щитах красовались объемистые фотографии полуголых актрис.

Я проголодался, но ресторан был мне не по карману, а кафе попроще не подворачивалось. Спросить же было не у кого, улицы городка была абсолютно пусты. И это в прелестное летнее утро. Возникнув, фигурка одинокого прохожего тотчас исчезала в переулках и за домами, таяла в огородах и просто растворялась в воздухе, как только я проявлял намерение обратиться с вопросом. Я внезапно опалился жаром некой тайны, какого-то даже затаенного обмана. Возможно, я все еще продолжал жить в пределах двадцать седьмого числа и никто не хотел жить там вместе со мной.