Агата, похоже, обиделась. Она хотела объявить мне что-то важное, а я пристал к ней с какими-то нелепыми календарными вопросами. Моя жена надула губки. Личико у нее при этом сделалось такое детское, нежное и славное, что я не выдержал и слегка усмехнулся. Присев перед ней на корточки, я зарылся лицом в ее теплые ладони и попросил, чтобы она поскорее поведала мне свою неотложную новость.

– Я беременна, - сказала Агата.

Я спросил:

– А сегодня двадцать седьмое? Это точно?

– Да что с тобой, Нестор? Ты какой-то странный... Ты действительно перепутал все на свете? Ну да, двадцать седьмое. Это тебя устраивает? Ты хоть понял, что я тебе сказала?

Агата, которая обычно выдерживала со мной довольно строгий, покровительственный и как бы даже учительский тон, сейчас маленько сюсюкала. К этому ее привело сознание, что она будет матерью. Но я пока вопрос о ее беременности оставлял в стороне. Если в этом вообще был какой-то вопрос. Для меня в настоящую минуту, пожалуй, и не было. Меня гораздо больше занимало, куда пропали те две ночи. Если, предположим, их в действительности не было, если, допустим, я вовсе не ездил в деревню к дяде Самсону, то каким образом я очутился утром в рощице? И почему Скорпион, в реальности которого у меня как будто нет оснований сомневаться, прямо указывал в нашем разговоре на то, что я отправил дядю Самсона на тот свет?

Я постарался успокоить жену, сказал, что ее новость ужасно обрадовала меня, что я с нетерпением буду ждать появления на свет нашего ребенка. Но на самом деле меня тянуло прочь из дома. Куда, я и сам не знал. Сказав, что куплю шампанского и мы отпразднуем радостное известие, я выбежал из квартиры. Спускаясь по лестнице, я с неизъяснимым раздражением думал о жене, которую в действительности любил. Я не мог побороть это злое и подлое раздражение. Подумаешь, ворчал я про себя, ребенок, какой-то там плод, который вызревает в ее чреве только потому, что я с ней перепихнулся. Агата вдруг показалась мне женщиной, с которой я переспал совершенно случайно.

Обеспокоенный и свирепый, я быстро шагал по улице и вскоре сообразил, что направляюсь к заброшенному дому. Наверное, в этом была известная целесообразность. Скажем, посмотреть, как там акционерное общество "Удел", сохранилась ли от него хотя бы вывеска. Подтверждение реальности или, напротив, иллюзорности этого общества многое могло бы объяснить в происходящем со мной. Но чем ближе становился дом, где я пережил немало неприятных минут, тем меньше мне хотелось входить в него, не говоря уже о том, чтобы общаться с карликом и тем более Скорпионом, который, по словам его дочери, был президентом "Удела".

Нет, ужас меня не охватил, когда я вспомнил, как стоял на пороге, вглядываясь в беспредельную и непостижимую тьму подвала. Но я внезапно пришел в состояние какой-то бессмысленной заторможенности, даже непригодности. Раздражение и гнев, объектом которых стала моя ни в чем не повинная жена, улетучились, и я почувствовал себя просто тупым, едва ли не сломленным человеком. Я замедлил шаг, а затем и вовсе повернул назад. Решил в самом деле купить шампанского, посидеть с женой за добрым ужином, послушать ее мечтания о завидном будущем нашем семьи, которой Господь обещал послать прибавление. Но как только впереди проглянул фасад моего дома, я увидел Фенечку Александровну. Она прогуливалась с Розой возле высотки, где ей дали квартиру взамен той, за которую она столь отчаянно цеплялась еще недавно в заброшенном доме. И мать и дочь выглядели довольными своим новым положением.

– Итак, мы стали соседями, - проговорил я неопределенно, размышляя, как может повлиять это неожиданное соседство на то, что я мысленно называл игрой темных сил.

– И я очень этому рада, - эхом откликнулась Фенечка Александровна. Мы должны почаще встречаться, Нестор. Это будет благоразумно.

– Вот как? Благоразумно? Наверное, ты права. Значит, ты теперь благоразумна, Фенечка? Это обнадеживает. А то сидела в дыре, в пещере и думала, что никто тебя оттуда не вытащит. Это было неблагоразумно. Ты очень изменилась за эти несколько дней.

Я сказал правду, она действительно изменилась, немного даже похорошела. Во всяком случае, она посвежела, жизнь в новой квартире явно пошла ей на пользу, на ее щеках заиграл румянец, пока еще только, разумеется, в зачаточном виде. И тут мне пришло в голову, что сам-то я ужас как зачах и истощился. Фенечка Александровна с воодушевлением описывала удобства, в которых теперь обитала, а я думал о том, что ее внезапная свежесть и моя такая же внезапная чахлость говорят об одном: она высосала из меня энергию, пока я в том проклятом логове доверчиво устремлялся под ее руководством к гениальности и прозрению.

Неужели так оно и есть? Затем мое внимание полностью сосредоточилось на Розе, которая, перебивая мать, то и дело вставляла свои не отличающиеся большим тактом замечания. Более наглого, отвратительного ребенка я не встречал на своем жизненном пути. И надо же было случиться такому, чтобы я встретил опять это создание - именно сейчас, когда сам готовился стать отцом!

Когда мы жили в заброшенном доме, Фенечка Александровна не раз повторяла мне, что Роза девочка болезненная, судорожная, истерическая и ее нельзя обижать, так что мои советы нещадно ее пороть нуждаются в пересмотре. Пронзительный голос Розы, частенько пускавший слезливые интонации, дни напролет оглашал стены нашего жилища. И главным помышлением этого кошмара во плоти было внушить всем и вся, что все живое должно поклоняться ей, Розе. Она очень ясно усвоила это желание, эту жажду поклонения. Самое смешное, что Фенечка Александровна не только не оспаривала эти нелепые амбиции, но даже поощряла их, даже и совершала что-то похожее на поклонение.