Дядя, падая, больно придавил мне руку. Карлик сверху, посмеиваясь, спрашивал, удобно ли нам, и сулил скорую, верную и мучительную смерть, его, этого подлеца, издевавшегося над нами, было отлично слышно. Я достал из кармана брюк зажигалку и выдавил крошечный желтый огонек. Мы находились в настоящей западне, тесной и смрадной, воняло там нестерпимо, и я не увидел, чтобы оттуда можно было как-нибудь вырваться. В первое мгновение меня больше всего поразил страшный, какой-то древний и как бы изможденный вид каменной кладки, перед которой мы сидели, приходя в себя после падения. Мы были замурованы заживо.

Затрудняюсь сказать, сколько времени мы провели в той яме. Дядя Самсон поставил у стены уцелевший топчан, и мы сели на него. Карлик больше не апеллировал к нам, словно забыл о нашем существовании. Я подумал, что если так пойдет дальше, то нас ждет мучительная, но отнюдь не скорая, как он обещал, смерть.

Над нашими головами раздавались шаги, голоса. Порой затевался какой-то спор, и тогда слышался переходивший на визг голос вице-президента. Затем долго и монотонно звучали глухие удары, можно было подумать, что там, наверху, крушат мебель. И после этого наступила зловещая тишина.

Дядя Самсон первый сообразил, что ждать больше нечего. Он сказал:

– Ты станешь мне на плечи и попробуешь дотянуться до люка.

– Хорошо, - ответил я.

В темноте я взобрался на широкие плечи дяди, а дотянуться до люка не составило большого труда. Я толкнул его, и он на удивление легко поддался. Я осторожно, бдительно остерегаясь внезапного нападения, выставил голову наружу. Уже пришла ночь, но огни соседних домов отбрасывали сюда некоторый свет, и в нем я увидел, что акционерного общества "Удел" как будто и не существовало никогда. На всем лежала печать запустения. Письменный стол, правда, стоял на прежнем месте, но с него сорвали сукно, а чтобы привести его в окончательную негодность, нанесли ему парочку крепких ударов не то топором, не то ломом. Кресло унесли, занавески изодрали в клочья. Пол покрывал толстый слой пыли.

Я выбрался в бывший кабинет карлика и помог выбраться дяде Самсону. Делать здесь было больше нечего, и мы отправились ко мне домой, а по дороге я спросил своего спутника:

– Ну и что, дядя, ты по поводу всего этого думаешь?

– Думаю, что место здесь нечистое, - ответил он задумчиво.

– Сам дом?

– Сам дом винить не в чем. В чем может быть виновен дом? Но что в нем нашли пристанище... темные силы, назовем так... это факт.

И эти силы действуют не только в доме, подумал я, вспомнив о существе в зеркале.

Что и говорить, в унынии брели мы. Особенно смущало и угнетало меня то обстоятельство, что проклятый карлик преобразился именно в Глорию. У меня не было, разумеется, оснований думать, что девочка воскресла в нем, но сам факт преображения, представлял ли он собой ловкий фокус гипнотизера или же что-то гораздо более материальное, служил напоминанием, почти обвинением и произвел на меня убийственное впечатление.

Агата ночевала у родителей, но в комнате висел ее большой портрет, написанный одним нашим приятелем, и дядя Самсон с видимым удовольствием остановился перед ним. Агата, и в самом деле очень хорошенькая, на мастерски сработанном портрете выглядела совсем как живая и казалась воистину писаной красавицей. Поэтому у дяди Самсона были причины залюбоваться изображением моей супруги.

– Ну и красотка твоя жена!
– воскликнул он с восхищением.
– Да, будь я помоложе...

Он умолк, заметив, что я слушаю его похвалы в адрес Агаты без особого энтузиазма.

– Ладно, ладно, - сказал он примирительным тоном, - не буду, а то ты еще не на шутку заревнуешь.

Итак, он решил, что ему удалось возбудить во мне ревность. Но мое смущение объяснялось другим. Мне показалось, что краски на портрете сегодня смотрятся особенно ярко и живо. Но, наверное, и впрямь только показалось. Просто так падал на картину свет, что возникала иллюзия полноценной живости, да и следует участь состояние моего духа после нашего удивительного и непостижимого приключения в заброшенном доме.

Мы прошли на кухню, и я достал из холодильника закуски, открыл бутылку водки. Опрокинув рюмочку, дядя Самсон необычайно оживился.

– Да, - сказал он, заглатывая шпроты, - жена у тебя, Нестор, конфетка! Мне бы такую. Я же одинок, всю жизнь бобылем... Ты что, сердишься? Или в самом деле ревнуешь? Это ты брось, не дури! Я тебе никогда никакого зла не сделаю. А твою жену восхвалять не устану. Она у тебя и красавица, и умница, и добрая душа, и хозяйка отменная...

– Откуда ты знаешь, какая она?
– взорвался я. Мне были неприятны его пустые и бессмысленные славословия.

– По тебе вижу. Вижу, какой ты ухоженный, холеный...

– Это я ухоженный?

– А то нет! Посмотри на меня и сравни с собой. Я же по сравнению с тобой все равно что трухлявый пень...

– Слушай, дядя, - перебил я с досадой, - нам лучше поговорить о другом. Согласись, есть у нас с тобой и более важные темы, чем обсуждать достоинства моей жены.

– Это ты о доме, о карлике и прочем?
– Дядя Самсон снисходительно усмехнулся.
– А что об этом говорить? Это приходит и уходит, а красивая, умная и добрая жена, она остается, она как само солнце и без нее нельзя...