На рассвете я спустился в каньон Пало Дуро, чувствуя охватившее меня напряжение, потому что это была земля команчей. До заката отдыхал в зарослях ивы, а мой мустанг пил свежую, чистую воду и щипал сочную зеленую траву. Когда тени стали длинными, я оседлал его и разыскал выход из каньона. Выбравшись на равнины, вздохнул посвободней.

Крохотное кафе в Боррегос Пласа было ярко освещено, когда я шагом подъехал к поселку по тропе. Лаяли собаки, то тут, то там в темных проемах дверей улавливалось движение. Народ в Боррегос Пласа был гостеприимный, однако живущие здесь мексиканцы научились остерегаться незнакомцев. Земля здесь дикая и суровая и те, кто ездит по ней, часто перенимают характер земли.

Спрыгнув с седла напротив кафе, я привязал мустанга и, нагнув голову, прошел в низкую дверь. Одну стену занимал бар футов двадцать длиной, перед которым стояли четыре столика со стульями. За баром стоял толстый мексиканец в белой рубашке, положив локти на стойку. Возле него, потягивая выпивку, расположились два одетые в кожу вакеро. За одним из столиков сидели двое мужчин постарше, у одного волосы были седыми.

Кафе было маленьким, безукоризненно чистым и прохладным, с тем ощущением просторности, которое возникало во всех мексиканских домах. Все повернулись ко мне - высокому, покрытому пылью дорог парню. Я подошел к бару и заказал выпивку.

– Издалека, сеньор?

– Да... Нарвался на боевой отряд кайова.

– Вам повезло. Вы все еще живы.

– Индейцев не поймешь. Я проехал прямо через их колонну, но никто и пальцем не шевельнул.

Сидящие в кафе обменялись взглядами. Все понимали, сколько требовалось смелости, чтобы проехать рядом с боевым отрядом индейцев, понимали, что если бы я выказал слабость, меня уже не было бы в живых, однако никто не знал, как страшно мне было, а я не собирался об этом рассказывать.

– Вы голодны, сеньор? Садитесь, сейчас жена принесет вам ужин.

– Gracias.

Я подошел к столику и устало опустился на стул, затем снял шляпу и причесался пятерней. Спать хотелось так, что я мог бы заснуть прямо за столом.

Сеньора принесла говядину с бобами, лепешки и кофейник. Было поздно, и посетители стали расходиться. Мексиканец вышел из-за стойки, сел за мой столик и налил кофе.

– Меня зовут Пио. Хотите становиться здесь?

– Нет. Я так долго спал под открытым небом, что в комнате просто не засну. Заночую под деревьями.

– У вас не будет неприятностей. Здесь живут хорошие люди.

– А чужие в поселке есть?

– Вчера проезжал один... но надолго он не останавливался. Вел себя так, как будто его кто-то преследовал.

Он посмотрел мне в глаза, но я лишь усмехнулся.
– Вы неправильно меня поняли. Я просто еду на север в Ромеро, а если повезет, то может быть отправлюсь дальше, на прииски в Колорадо.

Я видел, что мексиканец мне не поверил, однако он промолчал, очевидно надеясь, что я расскажу еще что-нибудь.

Я-то знал, что в таких маленьких спокойных городишках лучше вести себя тихо. Они были спокойными, потому что их никто не осмеливался трогать. У каждого мужчины в каждом доме были бизоньи винтовки, каждый дрался с индейцами, бандитами и всяким, кто хотел подраться. Если кто-нибудь надумает устроить здесь заварушку, он станет чем-то вроде мишени в тире. Более того, я готов был спорить, что Пио знал о моих приключениях в Нью-Мексико. Подобные новости разносятся очень быстро.

Поев и выпив целую кварту кофе, я вышел и отвел коня к небольшой рощице, за которой начинался луг. Затем расседлал его и тщательно протер, пока тот хрустел зерном, которое я взял у Пио. Лошадей на западе редко кормят зерном, но мой мустанг заслужил хорошую кормежку. Подумав об этом, я с благодарностью вспомнил старика, который дал его мне.

До этого я не хотел расседлывать коня, боясь, что опять придется бежать. Дать деру, как здесь говорят.

Ночь была тихой. Я слышал шелест тополиных листьев, изредка доносился шум из поселка. На холме койот пел свою песню звездам. Завернувшись в два одеяла, лежа на пончо, я спал, как ребенок - ребенок, который каждую ночь ожидает беды.

Восход солнца был на удивление красивым. Умывшись у конской поилки, я взглянул на повозку, стоящую у кафе. Какой-то мексиканец пристегивал свежую упряжку и звон цепей был единственным звуком, разносившемся по маленькой улице, затененной огромными тополями.

Расчески у меня не было больше года, поэтому причесаться пришлось пальцами. Вначале я оседлал коня, потом достал из седельных мешков бритву и наточил ее о ремень. Побрился над поилкой, глядя на свое отражение в воде. После этого стал выглядеть получше, хотя никогда не выигрывал конкурсов красоты, не с моим переломанным носом их выигрывать.

Закончив бриться, обтер лицо виски, которое использовал вместо лосьона, и отвел жеребца к коновязи. Я жил такой жизнью, когда оставаться без оружия под рукой и оседланной лошади поблизости просто опасно.