Елюй Люгэ говорил, позабыв о Хо, потом спохватился, сел к столику, достал кожаный мешочек, встряхнул. На лакированную крышку посыпались со стуком и звоном небольшие продолговатые слитки серебра.

– Смотри. Все это твое. – Он ссыпал серебро в мешочек, затянул шнур, поднялся. – Бери. Каждый раз будешь получать столько же. Я, в отличие от твоих хозяев, умею ценить верных людей.

Серебро Хо положил туда же, где лежали деньги, – в ямку под циновкой.

Щедрое вознаграждение не радовало. Если и до этого служба казалась недостойным занятием, то теперь, когда, пусть и не по своей воле, помогает изменнику, он – преступник без совести и чести. И если его когда-нибудь пригвоздят к деревянному ослу, кара будет заслуженной.

Цуй и Ли Цзяну не осмеливался показаться на глаза. В свободное время никуда не выходил из своей клетушки, лежал на циновке, корчась от холода, страдая от кашля и насморка, мучаясь от невозможности что-либо изменить в своей жизни. Оставить Цуй, Ли Цзяна и бежать? Это будет еще одно черное предательство, после которого тот, у кого есть хотя бы немного совести, не имеет права жить. Ну, а сейчас, когда им, быть может, трудно, как никогда в жизни, он, валяясь здесь, не предает их? Эта мысль заставила его подняться с циновки.

Зима уходила. Пригревало солнце, и на улице было много теплее, чем в промозглой каморке. Цуй веником подметала дорожку у дома. Увидев его, вприпрыжку побежала навстречу, но вдруг застеснялась, остановилась. Его сердце сжалось от тоскливой радости.

– Ты где потерялся, Монгол? Вчера мой отец ходил тебя искать на службу. Но его не пустили.

– А зачем он… искал меня?

– К нам приехал муж моей старшей сестры.

– Он увезет тебя? – Хо схватил ее за руку.

Цуй отвернулась.

– Не знаю. Мы об этом еще не говорили.

– А когда будете говорить?

– Наверно, после праздника. Сейчас все мы готовимся к празднику.

– Какой праздник?

– Ну, Хо, ты, видно, спал, не просыпаясь, две луны подряд. Скоро Новый год [41] .

– Ах, да… Новый год… Муж твоей сестры богатый человек?

– Разве может быть богатым тот, кто возделывает землю? – сказала Цуй, явно повторяя чьи-то слова.

– Как его зовут?

– Бао Си. Пойдем же, ты увидишь его.

«Эх, Цуй, лучше бы мне его никогда не видеть», – подумал Хо. Бао Си помогал Ли Цзяну делать праздничные бумажные фонарики. Черноусое лицо его было до черноты обожжено солнцем, руки в ссадинах и царапинах, сразу видно, что ему приходится работать под открытым небом. На нем были короткий халат, широкие штаны, по-крестьянски подвязанные у щиколоток, туфли из грубой кожи. Вначале он почти не принимал участия в разговоре, ловко вырезал из бумаги причудливых зверушек, разные узоры и завитушки, посматривал на Хо внимательными, изучающими глазами. Старик расхваливал зятя:

– Он у нас ученый человек. Он мог бы и большим чиновником стать.

Видимо, Ли Цзяну очень не хотелось, чтобы Хо принял Бао Си за простого земледельца. Сам Бао Си не был озабочен, за кого его примет Хо, ему, пожалуй, даже было не очень приятно слушать похвальное слово его учености.

– Если все станут чиновниками, писцами, толкователями древних книг, кто будет выращивать злаки, выделывать шелк, строить стены городов и дома? – спросил он.

– Этим пусть занимаются те, кто не умеет начертить ни одного иероглифа. Неразумно, имея коня, в дальний путь отправляться пешком. – И совсем неожиданно для Хо старик вдруг заключил:

– Бао Си, ты и есть тот самый неразумный…

Бао Си улыбнулся и, разглаживая на столике бумажную ленточку, прочел:

– Ты только послушай, Хо! Это мой зять. Бао Си, я начинаю думать твои познания почти равны моим. Но ты ковыряешься в земле. Ты занимаешься пустяками…

Бао Си подмигнул Хо и Цуй, сказал с почтительностью:

– Мы оба делаем бумажные фонарики.

– Не равняй меня с собой. Было время, и важные сановники выслушивали меня. Мое слово достигало ушей самого императора, будь благословенно его имя! Мои ноги ступали по дорожкам и яшмовым полам покоев, где любая занавесь, статуэтка, ваза стоит столько, сколько ни тебе, ни Хо не заработать за всю жизнь.