Франческа мне в ответ: «О, знай, всего страшней

В несчастье вспоминать (твой доктор [14] это знает):

О счастии былом; но если знать скорей

Ты хочешь ныне все: и страсти пробужденье,

И муки адские, и скорбь души моей,

Я все поведаю тебе без замедленья,

Исторгнув из очей горячих слез струи...

Читали как-то раз мы с ним для развлеченья,

Как Ланчелотто [15] был зажжен огнем любви,

И были мы одни, запретное желанье

В тот миг в его очах прочли глаза мои,—

И побледнели мы, и замерло дыханье...

Когда ж поведал он, как страстная чета

Слила уста свои в согласное лобзанье

(Как Галеотто [16] , будь та книга проклята!),

Тот, с кем навеки я неразлучима боле,

Поцеловал мои дрожащие уста,

И сладостно его я отдалася воле...

Увы, в тот день читать уж не пришлося нам!..»

Пока она вела рассказ о страшной доле,

Безмолвно дух другой рыдал, и вот я сам,

К чете отверженной исполнен состраданья.

Нежданно волю дал непрошеным слезам

И, словно труп, упал на землю без дыханья...

I. (Из песни 32-й)

Увидел я потом чету иную,

Замерзшую в пучине ледяной,—

Там голова одна на голову другую

Нависла шапкою; как гложет хлеб порой

Голодный бешено, так и она вонзала,

Ярясь, в затылок зуб ужасный свой,

И как Тидея злоба опьяняла,

Когда он мозг врага, безумствуя, сосал,

Так череп голова ужасная глодала...

«Что сделал он? — в смущеньи я сказал,—

За что, как лютый зверь, весь яростью пылая

Его грызешь, скажи, чем он твой гнев стяжал?..

Когда ты прав, его безжалостно терзая,

Я в мире том отмщу за горький жребий твой,

О нем рассказами живых оповещая,

Коль оттого язык вдруг не иссохнет мой!»

II. (Из песни 33-й)

От страшной пищи губы оторвав,

Он [18] их отер поспешно волосами;

Врагу весь череп сзади обглодав,

Ко мне он обратился со словами:

«Ты требуешь, чтоб вновь поведал я

О том, что сжало сердце мне тисками,

Хоть повесть впереди еще моя!..

Пусть эта речь посеет плод позора

Изменнику, сгубившему меня!..

Тебе готов поведать вся я скоро,

Рыдая горько... Кто ты. как сюда

Проник, не ведаю; по звукам разговора —

Ты флорентиец, верно... Я тогда

Был Уголино. Высших Сил решеньем

Нам суждено быть вместе навсегда

С епископом Руджьери, чьим веленьем

Я. как изменник подлый, схвачен был

И умерщвлен; услышь же с изумленьем,

Как Руджиери страшно мне отметил,

Какие вынес я тогда страданья,

И чем он ныне казнь такую заслужил!..

Уж много раз луна неверное сиянье

С небес роняла в щель ужасной башни той,

Что „башни голода“ мой жребий дал названье

(Хоть многих в будущем постигнет жребий мой!..),

Вдруг страшный сон, покров грядущего срывая,

Приснился мне полночною порой,—

Мне грезилась охота удалая;

Она неслась к гope [19] , что. много долгих лет

Пизанцев с Луккою враждебной разделяя,

Воздвиглась посреди; завидев волчий след,

Руджьери с сворою собак голодной

Гнал волка и волчат; за ним неслись вослед

Гуаланд, Сисмонд, Лафранк [20] ; но скоро бег свободный

Измучил жертвы их, и вот увидел я,

Как звери острые клыки в борьбе бесплодной

Вонзили в грудь себе: погибла их семья!

Тут стоны тихие меня вдруг пробудили,

То хлеба жалобно просили сыновья

И слезы горькие во сне обильно лили!..

Зачем спокоен ты, скажи мне! ты жесток!

Коль до сих пор твои глаза сухими были,

Скажи, над чем бы ты еще заплакать мог!..