– Я видела вас тем утром, – напомнила Анна-Софи и протянула руку.

Все это поначалу слегка сбило Делию с толку, жест Анны-Софи удивил ее, и она мгновение колебалась, прежде чем пожать руку новой знакомой. Обмениваются ли рукопожатиями американки? Тим никак не мог припомнить. Похоже, Делия была рада видеть их.

– Простите, что побеспокоила вас, мне не следовало звонить, но я была в панике. Кажется, они арестовали Габриеля. Моего коллегу, – пояснила она.

Анна-Софи села рядом и жестом подозвала официанта.

– Je prends un caf'e. [29]

– Выпейте еще кофе, – предложил Тим Делии. – Une bi`ere, s’il vous pla^it. [30] Так что же случилось?

Делия, собравшись с мыслями, начала рассказывать.

Доверчивая по натуре, уверенная в своей безопасности, правах и статусе американской гражданки, несмотря на потерю паспорта, влюбленная в Габриеля Биллера, Делия тем не менее проснулась сегодня утром в более подавленном настроении, чем вчера. Она вспомнила про агентов ФБР и журналиста Тима: похоже, все они чего-то добивались от нее, ждали информации, предположений, сотрудничества, а она ничем не могла им помочь. Притворяясь друзьями, они что-то выведывали, а потом уходили, бросив ее одну. Впрочем, два Фрэнка пообещали вернуться и проверить, как у нее дела.

– Но они не вернулись. Я проторчала в отеле целый день, а это четвертый день моего пребывания во Франции. Мне хотелось сходить хотя бы в Лувр, ради этого я и приехала сюда, – жаловалась она. – Мне дорог каждый день, их в запасе осталось всего четыре.

Утром она долго сидела за чашкой кофе в крохотной комнате для завтрака возле вестибюля отеля, пока буфетчица не начала выразительно посматривать на нее. Торговцы и коммерсанты залпом выпивали свой кофе, съедали похожие на кирпичи куски неподжаренного хлеба без повидла; апельсиновый сок в меню не значился. Делия думала о своем паспорте, о том, как агенты ФБР сказали Тиму: «Пожалуй, вам не следует писать об этом в газету. Вам это ни к чему: случай ничем не примечателен, но французы обидчивы, и если выяснится, что эта история попала в газеты, положение мисс Сэдлер осложнится».

Тим в этом сомневался, но смирился, посчитав слова агентов своеобразным комплиментом власти журналистов, способных оказать влияние на юридические процедуры и осложнить международные отношения.

– Я тоже долго думал о разговоре с Фрэнками, – сказал он, выслушав Делию. – И правда, зачем мне писать обо всем этом? Но с другой стороны, почему бы и нет?

– У меня еще оставались пятьсот франков, которые одолжила мне в субботу Клара Холли. Но мне уже опротивела еда из ресторана при отеле, счет за которую включали в общий. Я знала, что скоро должны прийти деньги из Орегона, поэтому решила перекусить где-нибудь в другом месте, поблизости, чтобы не нарушать обещание не покидать отель.

На узкой улочке маленькие кафе попадались на каждом шагу, а на углу находился ресторан «Le Bon Tabac» – еще одна загадка чужой страны.

– В Орегоне любой мигом прогорел бы, вздумай он назвать свой ресторан «Хороший табак», – сказала Делия.

Она устроилась за столиком снаружи, у ресторана, поскольку день был солнечным, хотя и холодным, и кроме того, Делия надеялась, что в этом случае, если вдруг явится полиция, ее не обвинят в попытке сбежать. Будучи убежденной вегетарианкой, она заказала сандвич с сыром, который оказался громадным, из целой половины длинного багета, чему она только порадовалась – прошел час, прежде чем она сумела дожевать его. Двадцать два франка. Как только Делии принесли ее заказ, она снова задумалась о своих злоключениях, о том, что стало с Габриелем и что сказать родным, когда она вернется домой.

Дома, в Орегоне, она, конечно, расскажет о мужчине, убитом на Блошином рынке. И о том омерзительном случае, который произошел в туалете ресторана, в подвале, куда она зашла. Описывая этот эпизод Анне-Софи и Тиму, она пристально наблюдала за ними, стараясь понять, шокированы они или нет.

– Туалет оказался общим, для мужчин и женщин, с отдельными кабинками с прочными дверями, но все они были заняты, и чтобы попасть внутрь, следовало заплатить два франка. Целых два франка! Я решила дождаться, когда кто-нибудь выйдет, и проскользнуть внутрь. В конце концов из одной кабинки вышел мужчина, но когда я попыталась придержать дверь и тем самым сэкономить два франка, он даже не подумал помочь мне. Вы только представьте себе! Какой эгоизм! В Америке так не делают. Там даже женщина помогла бы мне, придержала бы дверь, не говоря уж о мужчинах!

Но тот мужчина крепко захлопнул дверь кабинки, а когда Делия попыталась опустить в щелку двухфранковую монету, то обнаружила, что дверь опять заперта и ее монета не пролезает в щель. Незнакомец не спеша вымыл руки и удалился.

Пока Делия ждала, когда освободится другая кабинка, из нее вышла женщина. И из нее же вышел мужчина! Делия была потрясена. Наверное, всем известно, что в этом ресторане, «Le Bon Tabac», кабинки звуконепроницаемые, вот люди и снимают их за два франка, чтобы заниматься сексом, употреблять наркотики или что там еще они делают! Делия попыталась представить секс в вертикальном положении, в тесной кабинке туалета.

Женщине на вид было немногим больше двадцати, и она ничуть не походила на проститутку. От нее вовсе не веяло развязностью или покорностью судьбе – в сущности, она казалась довольной. Она взбила волосы перед зеркалом и улыбнулась своему отражению, ничем не выдавая раздражения.

Выслушав эту историю, Анна-Софи и Тим рассмеялись, и их смех шокировал Делию.

Она поднялась наверх, в ресторан, заказала кофе за семь франков и постаралась как можно медленнее пить его. Затем она перешла через улицу, зашла в кафе и выпила еще кофе – «caf'e» – за шесть франков пятьдесят сантимов. Оказалось, здесь есть чему поучиться! Как странно! Пока она не стала жертвой чужого убийства, ее интерес вызывали только дорогая, но поблекшая парча, старинные салфетки, которые в Орегоне она продавала поштучно, – украшенные не только монограммами, но и пятнами от чая, пролитого на давным-давно прошедших званых вечерах. А теперь она сидела за черным пластиковым столиком возле кафе «Ле Дестан» и даже не вспоминала о засохших пятнах на салфетках. Мясник выставил в витрине доску с какой-то надписью мелом, но почерк был настолько неразборчивым, что его вряд ли смогли бы понять даже французы.