– Нас, французов, часто обвиняют в скрытности, – многозначительно произнесла Эстелла за несколько минут до появления Эмса и Дороти.

– В скрытности? Вы хотите сказать – в недостаточной прямолинейности и откровенности? Или в изворотливости?

– Называйте это как вам угодно. А я же утверждаю, что мы, au contraire, [28] гораздо откровеннее американцев с их хищными и непроницаемыми улыбками. С их уверениями в любви, а потом убийствами в лифте тех, кого они якобы любят.

Но Тим не был расположен спорить об этом.

– Но почему же французов упрекают в скрытности? – сдержанно возразил он, думая, однако, что этот разговор и есть наглядный пример французской уклончивости. – Они умеют быть на редкость искренними.

– Вы имеете в виду Анну-Софи? – уточнила Эстелла, которая сама не раз сетовала на чрезмерную откровенность дочери. По ее мнению, Анна-Софи была очень наивна и слишком прямолинейна, не умела флиртовать, но, возможно, именно этим она и покорила своего американца.

Но в тот вечер приблизиться к предмету обсуждения вплотную им так и не удалось. Анну-Софи всегда раздражало то, что ее мать заводила с Тимом разговоры, которые даже не пыталась вести с ней самой, – «взрослые» беседы на общие темы, будто Анна-Софи была еще неразумным ребенком.

Анну-Софи тревожило не то, что ее мать была писательницей, а содержание ее книг. Зачастую они завораживали, но порой внушали робость и даже отвращение. Когда Анна-Софи была помоложе, она долго размышляла над некоторыми местами в ее книгах – к примеру, над описанием Пабло, молодого возлюбленного Мод из романа «Эстрагон», с его «очаровательной розеткой ануса, окруженной нежнейшими, восхитительными черными волосками, и когда она, выгнувшись в экстазе под ним, ухитрялась протянуть руку и ввести в него самый кончик своего мизинца, это повергало его в поразительный пароксизм наслаждения…»

Не применяя это описание конкретно к себе, Анна-Софи гадала, понравилось бы Тиму, если бы она ввела палец ему в анус. Но даже если бы такая процедура пришлась ему по вкусу, осуществить ее было бы невозможно по физическим причинам: Анна-Софи была гораздо ниже его ростом.

Своей дочери Эстелла всегда давала только практичные, приземленные советы, такие, как извечные материнские наставления по поводу чистоплотности. Был среди них, к примеру, и такой: выходить замуж следует по любви, но влюбиться в богатого человека ничуть не сложнее, чем в бедного. Даже легче, как считали многие, но не Эстелла, которая, несмотря на собственную благополучную жизнь буржуа, придерживалась романтических взглядов на бедность как аналогию свободы и приписывала этому благородство. По каким-то причинам до недавнего времени Эстелла не очень-то допытывалась у Анны-Софи о том, что дочери известно о далеких фицджеральдовских лужайках Среднего Запада, портиках с колоннами, светлячках, сейфах, набитых долгосрочными депозитными сертификатами, и обо всем остальном, что, как она надеялась, принадлежит Тиму. Да, бедность благородна, но это вовсе не значит, что ей найдется место в семье Эстеллы.

– Как вам известно, – сказала она своим друзьям, Дороти Майнор и Эмсу Эверетту, после того как Анна-Софи и Тим уехали, – у меня совершенно отсутствует интуиция, я абсолютно лишена здравого смысла, никто хуже меня не разбирается в человеческой натуре… – Такова была причуда Эстеллы: она обладала проницательностью, но ей нравилось притворяться, будто она ненаблюдательна и потому герои ее романов созданы исключительно ее фантазией. Ей казалось, что в чистой наблюдательности есть что-то вульгарное и недопустимое.

И мать, и дочь действительно понятия не имели, кто такой Тим. Теперь же Эстелла вдруг заволновалась, сказала, что Анна-Софи показала ей найденный фонарик с фамилией Нолинджер и что за квартиру молодоженов предстояло платить ей. И разумеется, как полагалось литератору, Эстелла помнила немало стандартных сюжетов – принц-студент, Золушка, – в которых иностранец, помолвленный с местной девушкой, оказывается у себя на родине богатой и знатной персоной.

– В подобных вещах я не разбираюсь, но я готова на все, лишь бы Анна-Софи была счастлива. И если Тим посмеет обидеть ее, я убью его своими руками!

– С какой стати? – удивился Эмс. – Он чудесно относится к Анне-Софи. Мне всегда казалось, что неприкаянному Тиму недостает именно прочной и мирной французской семьи и нежных забот умелой жены-француженки.

– Но с чего вдруг вы так забеспокоились? – поинтересовалась Дороти.

Эстелла помедлила с ответом. Ей не хотелось проявлять откровенный интерес к деньгам. Она вовсе не была алчной – она презирала деньги, а в особенности людей, которые открыто охотились за ними, и подобные персонажи в ее книгах всегда получали по заслугам, к примеру месье Тодо в романе «Несколько раз». Уже был составлен список приглашенных, были завершены все приготовления к свадьбе, но до сих пор, хотя до свадьбы осталось всего восемь недель, что-то – возможно, особенности французского характера – мешало Эстелле навести справки о будущем зяте. И кроме того, во Франции бытовало убеждение, что все американцы богаты. Поэтому Эстелле было нечем оправдать свой чрезмерный интерес к прошлому Тима, разве что материнским любопытством и заботой, ибо какая мать не желает своему ребенку материального благополучия?

– Видите ли, это очень щекотливый вопрос… Мы знаем Тима. Его отец – прекрасный человек, истинный американец, занимающийся гостиничным делом. Это для нас никогда не было тайной.

– Однажды я виделся с его отцом, – подхватил Эмс. Он уже понял, что Эстелла и Анна-Софи не имеют никакого представления о социальной принадлежности Тима – ни та ни другая никогда не бывали в Америке.

– Вы не знаете, это действительно крупный бизнес? Его масштабы вам известны?

– Отели «Парагон» – это целая сеть. Но почему вы спрашиваете?