Тэн, которому терять было нечего, показал ему «добрый хрен».

Черноволосый гигант на том конце стола вскочил, с грохотом отодвигая стул, и в его руке неожиданно оказался гнутый металлический предмет, напоминающий не то кочергу, не то молоток со стальной ручкой. Откуда он появился – Тэн не понял, да его это сейчас и не интересовало.

Люспена что-то крикнула ему, второй мужчина и Вирин отчего-то расхохотались, а тот, с кочергой, посмотрел на Люспену исподлобья, как затравленная собака, заткнул кочергу за кушак, который, оказывается, был намотан у него под рубахой на животе, подошел к Люспене, припал на одно колено и поцеловал ей руку. А та, нежно потрепав черноволосого вепря по волосам, лукаво покосилась на Вирин и сказала Тэну:

– Она говорит, что сделает из твоих яиц погремушки для своей племянницы. Моему мужу, – она похлопала коленопреклоненного гиганта по темени, – эта идея пришлась по душе. Но мне все-таки кажется, что раз уж я спасла твою жизнь, то явно не для того, чтобы потешить племянницу Вирин.

– Руку, руку свою береги, – хихикнула Люспена, когда Тэн попробовал крепко обнять ее.

– М-м-м, – ответил ей Тэн, впиваясь сухими шершавыми губами в ее розовый сосок и, не удержавшись, пристроил сломанную руку между бедер Люспены. Желание превозмогало боль.

– Варвар, – промурлыкала Люспена, мягко, но требовательно заваливая Тэна на спину.

И когда офицер Гиэннеры Куна-им-Гир оседлал, словно бы породистого скакуна, офицера варанской береговой пехоты Тэна окс Найру, в голове Тэна словно бы щелкнула тетива, сорвалась неведомая стрела сомнения и он, подставив ей под очередной поцелуй щеку вместо распахнутых уст, сухо сказал:

– Я понимаю, такова цена моего предательства, которое мне еще только предстоит совершить. Но в чем предательство Сорго, которому ты платила своей влажной монетой несколько последних лет?

Удар был такой, что зубы Тэна клацнули капканом для распущенного языка и его слюна мгновенно приобрела медный привкус крови. Нет, это была не пощечина. Это был тяжелый кулак офицера Гиэннеры.

– Идиот, – прошипела Люспена, в глазах которой мелькали тени пробудившихся духов кровопролития.

– Какой идиот! – повторила она, с силой сжимая бедра. – Какие вы вообще, варанцы, идиоты. Ты бы еще спросил, почему это я сверху и не прячется ли под кроватью офицер Опоры Благонравия. Вот ты, Тэн окс Найра, скольких девок перепортил на Медовом Берегу?

– Одинна… ну что-то около десяти, – буркнул Тэн, сглатывая кровавую слюну.

– И всегда был сверху? – деланно осведомилась Люспена.

– Да, – ответил Тэн, к ужасу своему заметив, что щеки его горят пунцовым огнем стыда. Как у тринадцатилетнего мальчишки, которого спросили, был ли он когда-нибудь со своим учителем фехтования. И не важно – был или не был. Важно что спросили.

– Я же говорила – варвар, – прошептала она и нежно поцеловала его в скулу, где уже проступил след будущего синяка.

Но на этот раз Тэн окс Найра не отвернулся и не подставил ей другую щеку, нет. Он жадно перехватил ее уста своими губами и вложил в свой поцелуй все, что хотел и не мог высказать словами – возмущение, восхищение, мужское превосходство и преклонение перед Женственностью Тысячеликой.

Тэн опрокинул Люспену на спину и, подумав, но не сказав «Я и сейчас буду сверху», попытался показательно овладеть ею. Но не тут-то было. Люди Гиэннеры искушены в отказе. И когда, после пяти коротких колоколов постыдной возни, Тэн бессильно оросил ее жесткие кудри, он получил по морде второй раз.

– А вот теперь все будет по-моему, – заключила Люспена, подсовывая под голову оглушенного Тэна круглую подушку, на которой были вышиты юноши и девы, юноши и девы – бесконечная цепь пар без конца и начала.

Над горячей водой подымались тяжелые пряные испарения, от которых кружилась голова.

Тэн сидел в посеребренной лохани, которыми на «Лепестке Персика» были снабжены едва ли не все каюты, а Люспена, низвергая на его голову очередной ушат благовонной воды, говорила быстро и четко, как перед коллегий наставниц. Совсем не так, как Тэн привык слышать от своих прежних любовниц, с которыми в свое время не отступал ни на шаг от Уложений Жезла и Браслета. Те либо засыпали на его плече, либо морозили что-то про замужество. А Люспена и не спала, и в мужья его не зазывала, а напротив, после двух часов усердных трудов над разомлевшим Тэном, была свежа, как весна в Северной Лезе.

– Гиэннера недовольна, что по всему Кругу Земель мужская измена считается привычным делом и, как правило, воспевается с театральных подмостков, в стихах и на пирушках. Мужчине все сходит с рук, а женщину за это в Асхар-Бергенне могут побить камнями, в Харрене отлучить от детей, а на Юге – вытворить такое, что язык не поворачивается сказать. Гиэннера считает, что мужчины и женщины – равноплодоносные ветви одного великого мирового древа и ни тем ни другим не дано излишней власти друг над другом. Но, коль уж скоро женщина родит детей, кормит их грудью и более пристрастна в конечном наслаждении чем мужчина, ей в Аюте воздают больше почестей, чем в других странах. К тому же, судьба Аюта такова, что защитить его от внешних врагов могут только женщины, дочери Океана и Земли, причастные к их изменчивому могуществу. Мужчины, сыновья Жгучей Звезды и Ветра, слабее, но мы очень редко указываем им на это. Вот почему у нас полное равенство. Один достойный мужчина может иметь нескольких жен, а одна достойная жена – многих мужей. И если ваш Свод, говоря о любви и власти, истребляет овечек из своей возлюбленной паствы во имя того, чтобы «порченые» не заразили остальных, то у нас, в Гиэннере, Учение Двух Лагинов блюдут в его первозданной чистоте. Добро лежит в естестве мира, значит, быть естественным – быть добрым. Зло – противоестественно, Измененная материя – противоестественна и, следовательно, зла. Воздержание противоестественно и, следовательно…