– Ты глянь, че там? – настороженно спросил мужик в мясницком фартухе, приподымаясь на локте. Его палец указывал в темноту, на тропинку.

– Та то ж наш, то Резвый, я его поступь знаю, – обнадежил товарищей сидящий у костра толстяк. Багидов конюх. Один из. Лук и колчан со стрелами, однако, подтянул поближе к себе – на всякий случай.

– А че один? Где остальные? – спросил особо проницательный, отставляя прочь кувшин с бражкой.

– А Шилол их разберет! – ответил ему товарищ, напряженно всматриваясь в темноту.

Взмыленный конь несется во весь опор вниз по тропе. Несется, ясное дело, прямо к ним. Всадник в развевающемся плаще прижался грудью к лошадиной гриве. Чего это он в такой горячке? Срочное дело?

– Кто это, а? – спросил самый молодой, со стеной в глазах, неуверенно нашаривая ножны.

Но ему не отвечали. Всадник махал рукой и кричал. «Э-гей, от хозяина новости! Э-ге-гей!». Всеобщее напряжение явно уменьшилось. Всегда легче иметь дело с чем-то обычным и хорошо знакомым. Например, с гонцом от хозяина. Только что это за тип?

– Что-то я этого кренделя не узнаю, – угрюмо сказал тот, что был в мясницком фартуке.

– Ты кто? А ну остановись! – заорал в лицо Эгину, а точнее в грудь его коню тот, кто был за старшего. Самый пьяный.

Но Эгин и не думал останавливаться. С каких это пор тяжелая конница начала останавливаться прежде, чем сшибиться с пехотой? Вместо ответа Эгин снес крикуну голову. Кровь ударила в небеса освобожденным из-под завалов плоти фонтаном.

Тут же блеснул меч не в меру бдительного конюха. Но разве это был блеск?! Меч Эгина сиял оранжевым и пламенел розовым, околдовывал, манил, пел. Розовые облака, которые вились по клинку, казалось, не давали никому усомниться в том, что вот она, моя прекрасная погибель. Никому. А потому длиннорукий мальчишка, бывший в том отряде самым впечатлительным, зазевался и умер вторым, рухнув под копыта Резвому.

Люди Багида были свежи, но Эгин был гораздо искуснее. Даже жуткая, нечеловеческая усталость, которая овладела им после бегства из Серого Холма, не сломила аррума.

Конюх пробовал достать Эгина клинком. Тщетно. Эгин отсек ему правую руку вместе с мечом и тем дело кончилось. Душераздирающий стон и кровь, которая кажется в темноте такой же черной, как воды Ужицы. Нет, этот уже не противник.

Эгин опустил меч, давая предплечью краткий отдых. А что остальные? Как вдруг у самого уха Эгина просвистела разящая сталь чужого кинжала. Подарок одного из тех, что стояли теперь поодаль, предательски покинув товарищей. Того, с щегольскими усами.

Трое мертвы, но остальные четверо не отдадут свои жизни по дешевке. (-=skip=-) удара. оглашая окрестности пронзительным обвинительным ржанием.

Четверо смогли перебороть завораживающее сияние розового клинка, а также и парализующий волю страх перед этим ночным всадником с бесстрастным лицом восставшего из мертвых. Они отходили от реки в сторону подлеска. Толстяк каким-то чудом успел подобрать свой колчан со стрелами и теперь налаживал стрелу.

Понимая, что теперь его положение, несмотря на троих убитых, еще хуже чем раньше, Эгин пришпорил коня и заложил немыслимый вираж, думая о том, как бы это посподручнее спешиться. Ибо если лучник уложит-таки его коня и тот упадет, придавив седока своей тушей, ему конец. Хочется ли ему возложить свое сердце на алтарь хаоса? Едва ли.

Конь плохо слушал всадника. Кинжал, впившийся в его шею, разумеется, был для него гораздо более серьезным аргументом, чем шпоры Эгина. Резвый то и дело становился на дыбы и был бы явно рад скинуть Эгина прочь. Он ни за что не хотел идти вперед. Ни за что не хотел поворачивать вправо с тем проворством, какого требовал от него Эгин.

– Пошел, пошел! – в бессилии заорал Эгин, понимая, что если он сейчас же не ринется к занимающим оборону у зарослей терна людям Багида, его конь, поймав еще пару кинжалов и десяток стрел, падет без сил. А сам он?

Пожалуй, у него есть две секунды на то, чтобы спешиться. И пустить в ход метательные кинжалы. Нужно отдарить подарочек тому усатому кретину. Просвистела стрела. Косые… пьяные… скоты! – ревело все внутри Эгина. От былого хладнокровия не осталось и следа. Оно, хладнокровие, отнюдь не безразмерно. И хотя Эгин хорошо знал, что бешенство – самый коварный союзник воина в битве, поделать он ничего не мог. Слишком много черной накипи зла оставили на сердце Эгина сегодняшний день и вчерашняя ночь. Даже терпению аррума не сдержать этого напора презрения и ненависти. Что ж, плотина рухнула, милостивые гиазиры!

– Скоты! – ревел Эгин, покидая седло в головокружительном прыжке.

Первый кинжал, пущенный его рукой, попал в цель. Не так точно, конечно, как в фехтовальном зале, но для этих ублюдков, не отягощенных накладными панцирными латами, сойдет и так. Послышался чей-то сдавленный вскрик. С усатым, кажется, покончено.

Но тут предательская темнота раскрылась навстречу Эгину стрелой. Мощной, тяжелой стрелой, выпущенной из крепкого тисового лука. Не такого огромного как те, которыми были вооружены стрелки Багида на вышках, но тоже немаленького. Нагрудник вроде бы выдержал, но Эгин зашатался, выронил меч и не устоял на ногах. Здравствуй, сырая трава!