Никто не подошел к нему, чтобы, воспользовавшись временной обездвиженностью противника, перерезать арруму горло. Или хотя бы попытаться перерезать горло. Никто не пускал больше стрел. Не орал. Не охал. Не задирался. Только ржал поодаль его раненый конь.

Эгин перевернулся на живот и замер. Он не торопился вставать. В мишени он не спешил. Пожалуй, самое умное в его положении – ползком добраться до ближайшего дерева, предварительно пустив в цель оставшиеся два кинжала. А еще раньше – сообразить, где они, эти цели. Эгин осторожно поднял голову. В зарослях, откуда только что выпорхнула стрела – вот она, родимая, валяется подле его правого локтя – были слышны звуки какой-то возни. Не слишком активной возни. Кажется, рухнуло тело. И снова тишина. Или просто показалось?

Ишь как затаились, суки. Эгин приподнялся еще выше, занося руку с кинжалом для броска. Только ветви чуть шевелятся. И все. Зрение Аррума ослабело за этот день настолько, что Эгин не разглядел бы с пяти шагов и корову. Не бросать же наугад. Вдруг какая-то тень скользнула среди кустов, но Эгин помедлил. Что-то знакомое почудилось ему в низенькой верткой фигуре. Он снова вжался в землю. Человек-тень обернулся. Сейчас кинжал покинет своего хозяина и…

– Я говорил! Хозяин – Большая Сила! Он живая, я так и думал!

О Шилол! Это всего лишь Кух. Хотя отчего «всего лишь»? Если те трое мертвы, значит отнюдь не «всего лишь».

– Не стрелять меня, я слуга господины! – бодро заорал горец, выскакивая на поляну и семеня в сторону Эгина, который от удивления даже забыл вернуть кинжал перевязи.

– Я их прибить до смерти! – засиял он, указывая в сторону терновых зарослей.

Оперевшись на руку Куха, Эгин поднялся, опасливо озираясь по сторонам. Потом посмотрел на Куха. Ни меча, ни кинжала, ни лука. Чистенький, ладно подпоясанный, дыхание ровное. Он их что, придушил, что ли?

– Нет, гиазира, я это… их убить через труба.

«Чего-чего?» – хотел переспросить Эгин, но лишь наморщил лоб и невольно вытянул шею вперед.

Не раздумывая, Кух завел руку за спину и снял с плеча некое малоприметное приспособление, скрытое коротким шерстяным плащом. Приспособление, звавшееся в Варане «шилоловым тростником», в Харрене «флейтой ноторов», а товарищами маленького Эгина по играм – «злой плевакой». Самую что ни на есть обыкновенную трубку для стрельбы отравленными иглами.

– Ты хороший раб, Кух, – усмехнулся Эгин, когда они окончательно удостоверились в том, что ни одного багидова мужика – кроме того, которому Эгин отрубил руку, тот был без сознания – в живых не осталось. По крайней мере, у брода.

– Правда? – недоверчиво спросил Кух. – А я думал ты сердиться, что я к Черноногу не пошел.

– Раньше сердился, а теперь – нет, – сказал Эгин, чтобы не обманывать ожиданий своего спасителя. Если ему хочется, чтобы хозяин сердился, пусть думает, что он сердится.

– А ты больше в Серый Холм не ходить, ведь так?

– Так, – кивнул Эгин, с усилием забираясь в седло.

– А куда ходить?

– В Ваю, – бросил Эгин, собирая разметавшиеся по плечам волосы в пучок.

И он собирался уже вновь пришпорить многострадальное животное, чью неглубокую, к счастью, рану на шее ему пришлось перевязать собственной рубахой, как вдруг Кух зашикал, замахал руками и схватил коня за ухо. Тот стал, как вкопанный, и воззрился на Куха удивленно, не моргая.

– Нет, мы туда не ездить. Ваю съели. Все. Ваи нету. Ваю червяки съели и эти, костяная рука, там ходят везде-везде.

– А ты почем знаешь, что везде-везде? – Эгин недоверчиво склонил голову набок.

– А я что, я пока ты там Багида обнимать-целовать, решил в этую Ваю сбегать. Я там одно дело забыл. У тебя, там, высоко, в том доме.

Пришлось пропустить мимо ушей «обнимать-целовать». Про то, как он целовал в Сером Холме Багида, он расскажет своему новому рабу позже. Когда настроение будет получше, а сил – побольше. Сейчас его интересовала судьба Ваи. Тем более, что его худшие предчувствия сбывались как по писаному.

– Ну и что? – мрачно спросил Эгин. – Пришел, а потом? Потом они тебя по нужде отпустили, эти твои «костяная рука»?

– Не отпустили, господина. Я у них не спрашивал. Я сам ушел, – отвечал Кух.

Шутки он, разумеется, не понял.

Стоять вот так у брода и беседовать о том о сем было опасно. Поэтому выяснять прочие подробности, касающиеся судьбы захудалого города, сметенного с лица земли исчадиями Хуммера вместе со своими жертвами, пришлось уже в пути.