Что же получалось в итоге? Если все было сделано правильно, пропорции не нарушены, а обработка тела проделана безукоризненно, получалась бронзовая статуя. Но только не статуя, а человек. Покойник собственной персоной. Вот только с закрытыми глазами и бронзовый. Бронза, направляемая и укрепляемая «слезой Гаиллириса», выедала плоть и застывала, принимая форму съеденного. Вот эта-то посмертная статуя и называлась элтером. Ну а если что-то делалось неправильно, получалась бесформенная бронзовая глыба. И тогда за незадачливым мастером приходили стердогасты. И он умирал такой жуткой смертью, какой никогда не умирали другие царские подданные даже во времена жесточайшего разгула тирании.

Кальту и мастерам его элтера повезло. Посмертная статуя Кальта Лозоходца получилась безукоризненно – почти живая, ослепительно красивая и от этого по-настоящему страшная.

Итак, на возвышении стоял Кальт Лозоходец. Глаза его были закрыты, правая ладонь возлегала на рукояти двуручного меча, а на сгибе левой покоился словно бы только что сорванный с головы шлем. Волосы Кальта были гладко зачесаны назад, оголяя высокий лоб. Кстати, волосы элтера тоже были бронзовыми и тоже удивительно точно воспроизводили природу естественных человеческих волос. Это считалось в Ре-Таре вершиной мастерства.

Черты его лица несли отпечаток безмятежности, а узкие губы были сомкнуты.

– Твой меч в руках у статуи, – запинающимся полушепотом пояснил оробевший юноша, кивая в сторону элтера. – И он настоящий.

Лагха кивнул. К сожалению, эту простую истину он уже открыл и сам. Ну не разбивать же ему собственное изображение для того, чтобы добыть свой же собственный меч?! Лагха подошел ближе. Тени побежали по высоким сводам зала, словно бы стая летучих мышей сорвалась с мест и, шурша крыльями, понеслась куда-то в темноту. Шуршание было, мышей – нет. Юноша-проводник судорожно икнул. Какая странная у некоторых людей реакция на такие мелкие происшествия!

Теперь Лагха стоял у самого подножия собственной посмертной статуи. Широко открытыми глазами будущий гнорр глядел в лицо себе, погибшему шестьсот сорок пять лет назад в битве с Торвентом Мудрым. Но он не давал волю воспоминаниям, гнал прочь прошлое, как гнал прочь и страх, чьи тесные объятия, казалось, смыкались вокруг него все теснее и теснее. Ему не хотелось бояться. В сознании Лагхи сейчас билось пойманной птицей единственное, но совершенно непреодолимое желание – прикоснуться к своему мечу, рукоять которого была намертво схвачена бронзовой ладонью Кальта.

Он уже принял решение. Он не разобьет элтер. Он удовольствуется фальшивкой, которую отберет у жрецов. В конце концов, не меч красит воина, а воин меч. Какая ему, в сущности, разница? Пусть меч Кальта Лозоходца остается Кальту Лозоходцу. А он, Лагха, сделает непревзойденным свой собственный меч. Но прикоснуться к этому хотя бы краешком ногтя…

– Только ты не подходи так близко, не надо, – с опаской пролепетал юноша, бледный и перепуганный.

Но Лагха не слушал его лепета. Ему были безразличны предостережения. Он знает что делает. Он, быть может, пришел в этот мир лишь затем, чтобы вновь прикоснуться к своему мечу.

Без колебаний Лагха поднялся на возвышение и осторожно протянул руку к мечу. Но не успели его жадные пальцы коснуться бронзы, под которой навеки застыла сталь, как статуя тяжело вздохнула. Лагха замер. Почудилось?

Все происходило медленно и безмолвно, словно во сне. Бронзовый Кальт Лозоходец бесшумно и без всякого усилия оторвал меч от земли, поднял его и, по-прежнему держа его клинком вниз, протянул Лагхе. В какой-то рукописи из библиотеки Ибалара Лагха читал о том, что в Северной Лезе во время принятия в воинское сословие меч держали именно так.

И Лагха принял его. В тот момент, когда ледяные пальцы статуи отпустили рукоять меча, а теплые, живые пальцы Лагхи, приняли его, бронза, которой был облит клинок, растворилась, как будто ее никогда и не было. Меч, даже безо всяких ухищрений и заклинаний, отозвался Лагхе густым, низким звоном. От этого звона, который длился не более трех мгновений, юноша, стоявший позади, рухнул на пол, а у Лагхи едва не помутился рассудок. Но он выстоял. Он, как и положено воину, принимающему меч, припал на одно колено и, опустив взгляд, принял клинок, на котором вспыхнули бордовые буквы «Храни себя и меня». Принял из своих собственных рук.

Дом на сваях утопал в предрассветном тумане и его тяжелые капли, казалось, висели в воздухе дождем, замершим в воздухе велением колдовской силы. Жилище Ибалара выглядело заброшенным, нежилым, почти мертвым.

Лагха, в сапогах которого хлюпала вода, чувствовал себя очень неуютно. Почему? Все вроде бы складывалось наилучшим образом. Он с честью вышел из испытания. Он выбрался из собственного склепа с собственным мечом и шлемом в руках. Он безнаказанно ушел из Нелеота – никому и в голову не пришло чинить ему препоны. В первую очередь, конечно, оттого, что разглашение тайны произошедшего было жрецам Капища Доблестей очень невыгодно. Он проделал весь обратный путь так быстро, как только мог, останавливаясь лишь для короткого трехчасового сна.