Время, достаточное для того, чтобы вывернуть Ваю наизнанку столько раз, сколько ночей в этих проклятых двух месяцах.

– Я ложусь спать.

– Понял.

– Разбудишь меня ровно через три часа. К моменту моего пробуждения должно быть безукоризненно сделано следующее. Во-первых, солдаты Тэна окс Найры должны быть приведены в полную боевую готовность. Скажи этим кретинам, что на сей раз речь идет не о нагоняе, который я им задам, если они будут нерадивы и неряшливы, а об их собственных жизнях.

– Скажу-скажу, – злорадно осклабился Есмар, не упускавший ни единого случая злоупотребить властью офицера Свода над прочими служилыми княжества.

– Дальше. Скажи градоуправителю, чтобы поднял свою толстую задницу и собрал весь народ Ваи на пристани к моменту моего пробуждения. Как он это будет делать – меня не интересует. Иначе я отрежу ему голову. Так и скажи. И чтобы к этому моменту у пристани уже были собраны все пригодные для плавания рыбачьи лодки до единой. А в них лежали запасы продовольствия. Все запасы. Без остатка. Понял?

– Понял. Так мы что, уплываем в Ают? – попробовал пошутить Есмар, но шутка вышла явно неуместной. Потому что «уплыть в Ают» для варанца – то же самое, что покончить с жизнью путем посажения самого себя на кол.

– Мы уплываем отсюда. А в Ают или нет, я еще не решил, – сказал Эгин с видом человека, который не то что лишен чувства юмора, а вообще не знает, что это такое.

– Все?

– Нет. Там, под дверями, топчется мой новый раб по имени Кух. Устрой его в комнате прислуги. Временно.

Есмар не стал переспрашивать. Новый раб. А что – был когда-то старый? Нет, лучше отложить этот вопрос до тех пор, пока начальник не проснется. И да ниспошлет ему Шилол доброе расположение духа по пробуждении.

После сна, короткого купания, еще одной чашки сельха и приятной трапезы под ласковыми солнечными лучами Эгину стало гораздо лучше.

Сумбур в голове прекратился, перестало рябить в глазах и даже ребро больше не прошивала боль при каждом вдохе-выдохе. Одним словом, Эгин был готов говорить с народом.

Есмар не терял даром времени и смог запугать всех ровно настолько, насколько требовалось. Не так сильно, чтобы все стали выть и паниковать, а так, чтобы все ходили бледные, как смерть, и разговаривали шепотом.

Правда, эту деловитую суету чуть было не испортили, превратив в панику, двое пастухов Круста, которые прибежали в Ваю немного погодя после Эгина. Окровавленные, обезумевшие от страха и притом пьяные до безобразия. К счастью, от хмеля и усталости они не могли сподобиться на подробный рассказ, а завалились спать тотчас же после того, как почувствовали себя в безопасности.

Говорить с народом Эгин умел, но не любил. Эгин, как и многие боевые офицеры Свода, считал риторику искусством полезным, но все-таки постыдным. И в самом деле – тому, кто носит в ножнах реальную и беспощадную власть, незачем распинаться перед чернью. Но сейчас был явно не тот случай. Время для Власти Карающей наступит позже. Сейчас надо выступить в качестве Власти Оберегающей.

Словно суровый, но не лишенный доброты пастырь, Эгин рассказал горожанам все, что считал нужным. Об остальном он умолчал. «Нужно отплыть на запад в надежде достичь Нового Ордоса. Причем сделать это надо как можно быстрее», – вот какой сок можно было бы выжать из речи Эгина, переотягощенной географическими подробностями и туманными намеками на государственную тайну во всем, что касалось конкретного обличья опасностей, грозящих Вае.

После этого площадь загудела и выяснился ряд пренеприятных обстоятельств. Во-первых, сколь ни малочисленны жители Ваи, а лодок все же значительно меньше. И значит этих лодок, как ни старайся, на всех не хватит. А, во-вторых, половина из наличных девяти лодок находится в полуплавучем состоянии. Это значит, что плыть на них можно лишь в виду берега, да и то не больше чем полдня. А потом хорошо бы успеть причалить и просмолить днища заново.

Эгин безмолвно выругался, благословил присутствующих на дальнейшие приготовления и сделал два вывода.

Первый: отправку беженцев можно будет начать не раньше, чем вечером.

Второй: на площади были все, кроме Люспены. Она что – столь безутешно скорбит там у себя по пропавшему Сорго?

Есмар стоял на крыше с закрытыми глазами и водил головой туда-сюда, что придавало ему сходство с крупным цветком хризантемы в осеннем саду. С цветком, ставшим добычей ленивого ветра. Сколь бы поэтичным не казалось это сравнение, на пользу Есмару оно не шло. Ибо уста его исторгали самые забористые ругательства пиннаринских припортовых подворотен.