Рядом с Эгином семенил низкорослый мужичок, одетый как пастух Круста Гутулана, с которым тайный советник, представьте себе, даже не брезговал разговаривать. Есмар завязал штаны, быстро стер островки мыла со щек и натянул рубаху. Что-то подсказывало ему, что первым делом разбираться будут с ним.

Есмар опрометью бросился к пустующей комнате прислуги и выпустил оттуда Логу.

Пес выглядел мятым, обиженным и злым. Раньше хозяин никогда не отправлял его в изгнание на всю ночь. А в эту ночь – отправил. Логу огорчало, что столь многие и важные вещи, которые он пытался объяснить своему хозяину лаем и воем, сегодняшней ночью остались не поняты и не приняты.

Учуяв приближение тайного советника, Лога заметно повеселел. Наконец хоть кто-то объяснит его хозяину на человеческом языке то, что он, Лога, не смог объяснить ему на своем, собачьем.

Так оно и случилось. Эгин был скуп на описания, угрюм, но не пропустил ничего существенного. Ни выползков, ни проседающие строения, ни «гремучий камень», ни нравы костеруких.

Есмар слушал Эгина, подперев ослабевшую челюсть коленом. Его, конечно же, учили, что в жизни случаются разные неприятные и непредвиденные вещи. И что некоторые вещи являются предметом особого внимания офицеров Свода Равновесия, к числу каковых он, Есмар, относится. Но вот в то, что на Медовом Берегу, в этой дыре, где только сто лет назад начала кое-как ходить варанская монета, как раз и случаются именно такие вещи, Есмар все еще не мог поверить. Хотя и стремился к этому всей душой.

– То-то я думаю! Лога всю ночь бесновался, будто повредился в уме! – сокрушенно затянул Есмар, которому было и страшно, и интересно в одно и то же время. – Я думал, у вас там гроза, а то был «гремучий камень»!

Эгин бросил одобрительный взгляд на пса. Он был о его проницательности значительно худшего мнения. Твари они и есть твари. Что с них взять. Кстати, о тварях…

Эгин взглянул на Есмара с бесшабашным весельем смертельно усталого человека и потребовал:

– Ладно, хватит попусту жрать воздух. Неси мне альбатроса. Пора ему лететь в Пиннарин.

– Я так и думал, сейчас его позову, – с готовностью отвечал Есмар и скрылся за дверью.

Некоторые птицы могут жить в неволе. Некоторые – нет. Альбатрос как раз из вторых. Сколь бы ни была велика клетка, сколь бы ни был хорош корм, альбатросу не просидеть в ней более трех недель. Причем три недели – это срок для альбатросов, выпестованных в Своде Равновесия Опорой Безгласых Тварей. Остальные не сносят в неволе и трех дней.

Альбатрос, которого привезли с собой из Пиннарина Эгин и Есмар, получил свободу в тот же день, когда офицеры устроились в новом жилье. Но свобода эта была, конечно, относительной. Здесь действовал общий принцип, распространявшийся на всех, кто когда-либо имел отношение к Своду Равновесия. Тебе может казаться временами, что ты свободен, но в более трезвом состоянии духа, конечно, понимаешь, что эта свобода – не более, чем иллюзия. Хотя отнюдь не худшая из иллюзий.

Альбатрос должен был являться по первому зову Есмара в промежуток времени не больший десяти коротких варанских колоколов, причем звать его Есмар выходил на крышу того самого дома, где они жили. Как он это делал, какие слова говорил и говорил ли вообще какие-нибудь слова, Эгин не знал. Да ему это было, в сущности, безынтересно. Каждый должен заниматься своим делом. Офицер Опоры Благонравия – пресекать Крайние Обращения, офицер Опоры Писаний – находить и уничтожать вредные книжки о Звезднорожденных, а офицер Опоры Безгласых Тварей – повелевать альбатросами. Эгин уже однажды был свидетелем, как Есмар вызвал птицу среди ночи. Вызвал, когда на море лютовал шторм, а на суше хлестал ливень, и сделал это очень быстро. Видимо, слово Есмара было для альбатроса законом. Более непреложным, чем веления собственного естества.

Одним словом, в том, что Есмар вернется с минуты на минуту, Эгин не сомневался. А потому он поспешил в свою комнату, чтобы достать письменные принадлежности и попытаться собрать разбегающиеся мысли. Ибо составлять письмо гнорру Свода Равновесия, находясь в подавленном состоянии духа и при отсутствии предельной ясности в мыслях – все равно что писать прошение о своей отставке. А когда молодой офицер Свода вдруг просит отставки – это значит, что он получит ее незамедлительно. В Жерле Серебряной Чистоты.

А легко ли иметь вдохновение к писанию после ночи, проведенной в гостях у Хуммера?

Однако Есмара все не было. Эгин успел густо залепить кляксами весь черновик письма, которое обещало быть коротким, но крайне содержательным, выпить чашку сельха с корнем забубонника и даже написать такое прочувствованное начало:

«Особой важности. Лагхе Коаларе, гнорру Свода Равновесия.»

А Есмар все не шел.

Эгин окинул Ваю мысленным взглядом, исполненным жалости и сострадания. Что-то с ней будет, когда выползки и костерукие доберутся и до нее? Затем взглянул на свою постель и пришел к неутешительному выводу – если он сейчас же не заснет и не проспит по меньшей мере три часа, то такие полезные качества, как Зрение Аррума, покинут его надолго. Если не навсегда. Эгин, конечно, мог пробыть без сна два, а то и три дня. Но пробыть эти три дня настоящим полнокровным аррумом – нет уж, увольте. Для того, чтобы быть аррумом, нужно спать. И письма писать следует, только хорошо выспавшись.

Наконец Есмар явился. Обескураженный, с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью.

– Да Хуммер его раздери, этого гада… Четыре года эрм-саванн, а такого не видал! Я его звал восемь раз. У меня чуть виски не лопнули, а он все не летит.

– Может, он сдох, или зашиб его какой-нибудь идиот из челяди этих чокнутых землевладельцев? – спросил Эгин.

– Ну уж нет! – запротестовал Есмар. – Он живой, я это чувствую, но он отчего-то не летит. Может, еще попробую погодя…

– Ну попробуй, попробуй… – развел руками Эгин, мысленно прикидывая, что до следующего корабля, который придет в Ваю за медом и почтой, им остается ждать два с лишним месяца.