Эгин лежал в пяти шагах от Лагхи лицом вниз, накрывая телом меч Кальта Лозоходца. Эгин не ответил Лагхе. Наверное, не расслышал вопроса.

– Аррум?! – настойчиво окликнул его Лагха.

Эгин даже не пошевелился.

Наверное, без сознания. Лагха наскоро прощупал Эгина своим Взором и обомлел.

Эгин, аррум Опоры Вещей, был мертв. А что еще сказать о человеке, чье тело оставлено семенем души?

Девкатр переместился неожиданно. Басовито гудящее «ж-ж-ж-ж», несколько неуловимых мгновений – и девкатр, проскользив боком в сторону, уже завис над вайской площадью, над замершим «ежом» южан, которых удерживал на месте страх, лишивший их последних сил. А там, где девкатр был раньше, осталась лишь дрожь знойного марева.

– Сыть хуммерова, – ахнула Сайла, позабыв обо всем на свете.

– Да, – процедила Куна-им-Гир. – Она самая.

– Отлично! – щелкнула пальцами Вирин. – Он выбрал первую жертву!

С этого момента события сорвались в головокружительный галоп и едва ли были в тот день хоть одни человеческие глаза, которые воспринимали бы вещи так, как они свершались в действительности. Подлинная суть вещей открывалась лишь угольно-черным зракам девкатра.

Клочья деревянных вайских строений, клочья мертвой шардевкатрановой плоти, тела костеруких и южан, погибших в первой волне высадки – все разнообразие косной материи в окружности полулиги от панцирной пехоты, сгрудившейся на площади – пришло в движение, ибо на неживое распространилась власть тонких тканей Изменения девкатра. Пришло в движение и поднялось стеной вокруг обреченного десанта. Один короткий колокол напряженной тишины, нарушаемой лишь ровным гудением девкатра – и, вспыхнув, словно ворох обрывков рисовой тернаунской бумаги, немыслимое сонмище изуродованных предметов ринуло к центру площади, одновременно с этим закручиваясь в слитный пламенный вихрь.

Конец панцирной пехоты, красы и гордости Северо-Восточной провинции.

А потом, к огромному неудовольствию Вирин и великому облегчению Адорна, девкатр плавно опустился вниз – туда, где развеянные в золу и пепел смешались останки Руама, сына Аффисидаха, солдат и костеруких. Девкатр сложил за спиной крылья и замер в дрожании раскаленного воздуха.

– Заснул, что ли? – в сердцах спросила Куна-им-Гир у обескураженной Вирин.

Невесомые пепельно-серые листья, беззвучно облетающие с мертвых деревьев. Сухое дно колодца и не шорох, но лишь ожидание сколопендр, которые приползут прислушаться к тому, как молчит твое сердце.

Вечность, которая есть миг. Миг, который есть вечность. Неразрешимое уравнение небытия. Он закричал и понял, что обречен на безмолвие. Ни звука. Только страх, непонимание, оставленность. Неужели это и есть Проклятая Земля Грем, о которой никогда не говорят вслух? В таком случае – когда же я проросту?

И вдруг…

– Кто ты, воин, проливающий кровь как воду?

Он не услышал так. Этот вопрос, сотканный из образов, из чьего-то расплывчатого лица в контражуре листьев смоковницы, из горного водопада, из победного звука, с которым меч находит дорогу меж пластинами чужого панциря, из ножа, холодящего кадык, из женской улыбки в сумраке незнакомой комнаты, из строчки, нацарапанной на глиняном черепке, не был услышан, нет, но был воспринят и понят, да. Но если то, что породило эти образы, можно было назвать голосом, значит, голос был раздраженный, настороженный, но вызывающий необъяснимое доверие. Он ответил:

– Эгин. Назови себя.

Он не ответил так. Но образ своей Внешней Секиры, собственное лицо вместе с зеркалом, его отражающим, готовность убивать, которую всегда невольно испытывает рука, возложенная на рукоять меча – все это ушло от него в пустоту, прежде чем он успел осознать, что не может шевельнуть губами, ибо их нет у него больше. Пустота была глухой и черной, перед которой все его чувства были бессильны. Что-то убило его, убило мгновенно и бесчувственно – ибо он помнил свое падение от подземного толчка, но был бессилен вспомнить боль или мертвящий металл в своем теле.

Хохочущая жаба и удивленный ребенок.

– Ты называл меня Прокаженным, Кухом, Авелиром. А теперь я стал пустотой, облаченной в Измененную плоть. Но прости – я не верю тебе, Назвавшийся Эгином, ибо я не видел твоей смерти. Докажи себя.

Если это действительно Авелир, то он поймет.

Черный Цветок – он не знал как помыслить лучше и помыслил черную розу, – клятва, зеленые виноградины, «Овель».

– Странно, Эгин. Ты очень непохож на себя. Я, впрочем, наверное тоже.

– Ты видишь меня!!? – тысяча солнц и тысяча глаз, слитых в одном образе. Самое немыслимое в этой тьме без конца и начала.

– Конечно же вижу, иначе как бы я мог говорить о тебе как о воине, проливающем кровь как воду? – невозмутимое спокойствие, едва заметная улыбка, дуновение морского ветра. – И ты сейчас увидишь меня.

Колодец не был бездонным. Высоко-высоко наверху появилось слабое нежно-зеленое сияние. Не образ сияния – но именно само оно как таковое, будто бы Эгин увидел его глазами своего старого доброго тела. Сияние опустилось (или Эгин был поднят Авелиром?) и теперь он смог различить внутри него золотистый силуэт, в котором пробегали крошечные язычки черного пламени. Силуэт, к удивлению Эгина, ничем не напоминал саламандроподобного эверонота. Авелир выглядел словно среднего роста и среднего же возраста человек, набросанный несколькими уверенными штрихами тернаунского художника-каллиграфа.

– Это и есть ты?

– Да, это и есть истинный я.

– Но ведь ты не человек, а выглядишь как…

– Не вполне верно. Семя души у меня, о невежливый Эгин, совершенно человеческое, как и у всех эверонотов. А вот мое саламандровое обличье – это плата нашего народа за спасение в войне Хуммера и Лишенного Значений. А вообще – ты бы на себя посмотрел. По тебе какая-то черная трещина змеится от левой пятки до правого уха.

– Что-о?! Какая трещина, я ничего… – Эгин воспринимал зрительно лишь семя души Авелира. Себя же он не видел вовсе. Словно был совершенно прозрачен для собственного взора, хотя какой может быть «взор» без глаз? Правда, Взор Аррума…