Для ночлега они облюбовали большой трапезный зал с двумя дверями. Возле них были выставлены в карауле по двое горцев. Остальные легли спать на расстеленных на полу шкурах. Спали бок о бок, словно солдаты в казармах.

Сорго и Лорма посапывали рядом, лежа спиной друг к другу, а между ними, словно драгоценнейшая драгоценность, покоилась невзрачная палка с единственной струной. Как граница, через которую не велят переступать приличия. Как напоминание о беспрецедентной по важности миссии. И как музыкальный инструмент, поющий любовь, разлуку и то, что между ними.

Эгину уже давно не снились сны. Ни хорошие, ни плохие. А потому, когда он увидел перед собой Авелира в едва различимом зеленоватом сиянии, Эгин был изрядно удивлен. «Вот те на!» – сказал себе Эгин. Сон был на удивление реалистичным, живым и свежим. Сон был вот каким.

– Нам следует поговорить с тобой, Эгин, – шепотом сказал Авелир и указал Эгину на выход из трапезного зала, где стояли на часах двое горцев.

Один из них старательно тер глаза, а другой накручивал на палец прядь волос, мечтательно запрокинув голову. Словом, каждый развлекался как мог. «Главное, чтобы носом не клевали», – подумал Эгин, под началом которого впервые была столь неотесанная армия. Впрочем, раньше не бывало и такой. Он встал на ноги и последовал за Авелиром.

Они вышли на нависающий над задним двором балкон, оплетенный диким виноградом. Кислым и зеленым.

– Я буду внимателен, – пообещал Эгин и вопросительно воззрился на Авелира.

– Тогда слушай. Ты знаешь почти всю историю о Лагхе и Ибаларе. Почти всю. Ты осведомлен о том, что Ибалар выучил и воспитал Лагху для того, чтобы народ эверонотов смог воскреснуть из небытия мощью и волею гнорра, гнорра-Отраженного. Ибалар был корыстен. Он нашел мальчика-Отраженного по имени Дайл, чтобы играть им, словно куклой. И поплатился за свою корысть. Но проблема в том, Эгин, что я тоже был далеко не бескорыстен. И хотя корысть моя была иного рода, она не перестает быть корыстью. Дело в том, что я тоже искал Отраженного. Просто Ибалар оказался гораздо проворней меня.

Авелир замолчал.

– Продолжай, Авелир – сказал Эгин, с удивлением обнаружив при этом, что уста его не разомкнулись.

– Итак, Ибалар опередил меня и забрал Дайла себе…

Авелир, как оказалось при более внимательном рассмотрении, тоже «говорил», не двигая губами, и тем не менее у Эгина создавалась полная иллюзия живой, настоящей беседы. «Впрочем, – отмахнулся Эгин, – это сон, а во сне все может быть».

– …Поначалу Ибалар учил Дайла так, как, быть может, учил бы и я. Но потом Ибалар вложил в душу Дайла слишком много зла, которому ему становилось все сложней сопротивляться. Он научил его свободно и без трепета бродить тропами, приводящими в страну, где свет и добро никогда не появляются. Я не допустил Черного Посвящения. Лагхе удалось унести ноги из Мертвых Болот, правда, запятнав себя одним из самых тяжких преступлений перед самим собой – убийством учителя. Я полагал, что со временем все доброе воскреснет в Лагхе и что гордыня, семена которой посеял в его душе Ибалар, никогда не даст губительных всходов. В своей наивности я полагал, что даже после трудов Ибалара Лагха будет в состоянии осуществить тот замысел, ради которого я в бытность свою мечтал найти Дайла-отраженного и воспитать его по-своему. И на этот раз я позвал его сюда при помощи твоего медальона не только затем, чтобы крушить костеруких и помыкать шардевкатранами. Однако теперь, когда Лагха здесь, я понимаю, сколь недальновиден был Авелир, старая и уродливая болотная саламандра…

Похоже, Авелир был действительно недоволен собой, действительно был удручен и подавлен. «Старая и уродливая болотная саламандра», – кажется, так Авелир себя при Эгине еще не величал.

– Значит, тебе не нравится Лагха? У него черная душа? Он по-прежнему следует той дорогой, что указал ему Ибалар?

– Нет, это не совсем то, что я хотел объяснить, – отрицательно замотал своей плоской головой Авелир. – Лагха стал отличным воином. Он стал проницателен и хитер, как полубоги древности. Но именно поэтому он стал жесток и несгибаем, словно стальной прут.

– Что же в этом плохого? – Эгин действительно не понимал.

– Лучше бы ты спросил, что в этом хорошего. Настоящая мудрость мягка, настоящая жизнь текуча, а настоящий воин гибок, словно поток теплого морского ветра… Одним словом, для исполнения того, о чем я мечтаю, он, увы, не подходит, – с тяжелым вздохом подытожил Авелир.

– О чем же ты мечтаешь, Авелир? – поинтересовался и впрямь заинтригованный Эгин.

– О том, чтобы ты, Эгин, исполнил то, что, как мне казалось раньше, должен исполнить Лагха.

– Я обязан тебе своей жизнью. Как же я могу отказаться? Я обещаю тебе, что если то дело, о котором ты еще не сказал, мне по силам, а в том, что это дело доброе, я не сомневаюсь, я сделаю все, что требуется.

Авелир спокойно кивнул и, подойдя к балюстраде, облокотился о перила балкона и чуть свесился вниз. Затем, пробурчав что-то невнятное себе под нос, вновь обратился к Эгину, знаком подозвав его к себе.

– Тогда слушай и смотри. Ты видишь тень? Вон там, на той стене?

Эгин всмотрелся туда, куда указывал Авелир. Действительно, на серой кладке противоположной стены, приобретшей в ослепительном сиянии полной луны цвет слоновой кости, можно было отчетливо различить что-то похожее на человеческую тень. Не очень четкую, но… Эгин вперился в ночь, как это только что сделал Авелир, с тем, чтобы понять, кому эта тень принадлежит. Никого.

– Тень вижу, – подтвердил Эгин.

– Это моя смерть, она совсем рядом, – буднично, без страха и рисовки изрек Авелир.

Эгин сглотнул воздух. А затем с шумом выдохнул. Может, Авелир все-таки шутит?

– Видишь черного дрозда, что уснул в излучине виноградной лозы? – продолжал Авелир.

Эгин поднял глаза в гущу дикого винограда, где, положив голову под крыло, спала неприметная черная птица.

– Это вестник. Он прилетел, чтобы сообщить мне, что у меня есть время окончить все земные дела.