Мы с Иришкой сидели молча. И друг на друга не глядели.

Я думал о том, что вроде бы знакомы мы совсем недолго – около года. А кажется – всю жизнь. Я вспоминал «Чахру», кадета Пушкина, прошедшего боевое крещение на Наотаре и от этого крещения совершенно охреневшего. И двух улыбчивых девушек-офицеров Иссу и Риши, которые распевали свои клонские песни про ордена, которые дают «не за курорты», прямо на солнечном пляже. Мы сидели в кино, мы ходили на танцы, лопали мороженое и любовались бархатными звездами… Я признавался в любви Иссе, а Риши признавалась в любви мне. Ну а Коля Самохвальский блистал своей невероятной эрудицией… Коля-Коля, ты-то хоть жив? Было ли это все на самом деле, а может, просто пригрезилось мне, а?

Возможно, Риши думала о том же самом.

По крайней мере то, что сделала она спустя минуту, можно было принять за попытку ответить на вопрос: «А было ли?»

– Вот, кстати, я тут привезла одну вещь, – сказала она и принялась рыться в своей просторной, неженской какой-то сумке на широком кожаном ремне. – Вот!

Риши протянула мне бумагу, густо залепленную радужными печатями.

Бумага выглядела очень официально. Бумага была клонской. И каракули на ней были типично клонскими – грозными, как кольца бесконечного питона-людоеда.

– Что это?

– Из Комитета по Делам Личности.

Название показалось мне смутно знакомым, вдобавок – каким-то образом связанным с Иссой. Моя душа насторожилась, сжалась вся, словно морская свинка, в розовую попу которой – с целью эксперимента – вот прямо сейчас пытливый школьник вставит электрод…

– Комитета? – переспросил я, рассеянно разглядывая бумагу. – Извини, но здесь написано по-вашему. Ни черта не разберу.

– Ох, конечно же! Сейчас. После Х-перехода я совершенно бестолковая! – Смуглые щеки Риши залились краской. – Сейчас переведу.

Она вскочила со своего места, села рядом со мной, положила на свои колени бумагу и монотонным голосом судебного заседателя прочла:

– Сим удостоверяется, что заявление о вступлении в брак, поданное в Комитет гражданином Российской Директории ОН Александром Ричардовичем Пушкиным и гражданкой Великой Конкордии Иссой Нади Дипак Гор за номером таким-то от такого-то числа считается недействительным в связи с убылью последней.

«Вот, оказывается, сколько у Иссы было имен… И какая-то Нади… И какая-то Дипак… Как я только раньше всего этого не знал?»

– С убылью? – кисло спросил я.

– Да, здесь так написано… Может быть, я не совсем правильно перевела, – замялась Риши. – Но ты, наверное, понимаешь, что здесь имеется в виду смерть.

– Я понимаю, что смерть. Просто слово какое отвратительное – «убыль».

«А впрочем, чего тут отвратительного, если разобраться? Была Исса Гор на этом свете. И убыла. На тот».

– И подпись, – продолжала Риши, проведя пальцем по самой нижней строке. – Заместитель председателя Комитета Гривасп Курдсикх.

– Спасибо, Риши, – одними губами сказал я.

– Не за что, – как ни в чем не бывало отвечала она.

Странное дело, но Риши либо не понимала, что каждое напоминание о погибшей Иссе заставляет мою душу сжиматься от боли, либо не хотела этого понимать, либо… Либо все она понимала. Но считала, что доставлять мне эту боль – ее непосредственная обязанность. А может, все дело в том, что пехлеванов и заотаров с младых ногтей учат относиться к душевной боли как к Учителю, который ведет их сквозь тьму невежества к Знанию – по крайней мере так объяснял Кирдэр. И тогда получается, что Риши вовсе не мучила меня. Но учила… Эх, учительница первая моя, Риши Батьковна!

– Это тебе. – Риши положила бумагу мне на колени. – Теперь ты совсем свободен. Можешь найти себе другую девушку. И жениться на ней.

– В общем, мне еще с «Яузы» очевидно, что я свободен. – Свои слова я сопроводил горькой усмешкой. – Но только вот незадача: девушки нет, жениться мне не хочется… И вообще… Война!

Наконец в крупных миндалевидных глазах Риши засветилось что-то похожее на неподдельное человеческое сострадание. Она положила свою белую, хрупкую руку на мою волосатую, немытую ручищу. И, кротко вздохнув, умолкла.

Признаться, этот ее жест мне понравился. Была в нем какая-то материнская, особенная нежность. А может быть, и не материнская нежность там была?

Мою голову посетила очередная догадка.

«А вдруг она приехала сюда и привезла эту бумагу потому, что рассчитывает меня на себе женить? Мало ли что у нее в голове? Ведь это она, Риши, кричала тогда, на „Яузе“, что заставит себя полюбить? Может быть, час настал, и вот прямо сейчас меня начнут заставлять?»

Видимо, душевная смута явственно прочитывалась на моем лице. Риши плавно сняла свою руку с моей и сказала: