Я разрешил себе приобнять Риши за плечи – нестерпимо хотелось согреть ее озябшее девичье тельце (по ночам в Новгороде Златовратном температура падает сразу градусов на десять—пятнадцать). Так мы и шли, похожие со стороны на четырехногую, двухголовую сутулую птицу-марабу.

На ступенях парадного входа в гостиницу было многолюдно. Дым стоял коромыслом, а говор – тот был слышен за квартал.

Среди прочих я сразу узнал Меркулова. Он размахивал бутылкой пива и в своей отрывисто-пафосной манере что-то проповедовал. Наверное, рассказывал, как будет бить клонов, когда ему наконец дадут в руки стик или ну хотя бы дубину. Был там, кстати, и Ходеманн – он сидел на ступенях, уронив кудрявую голову на руки. Не иначе как «заземлился» до полного изнеможения.

Мы с Риши остановились на углу возле витрины галантерейной лавки, на границе темноты и света.

– Мне, наверное, дальше не нужно идти? – спросила сообразительная Риши. – Нас может увидеть ваш командир. И получится, что я тебя подвела.

– Дело не в командире. Просто… Понимаешь, все подумают, что ты – моя девушка. Будут завидовать и мучиться. Говорить: «Вот Пушкин счастливый!»

– И что в этом плохого?

– Плохого – ничего. Кроме того, что это неправда. Ты не моя девушка. И Пушкин не больно-то счастливый.

– Ты верно рассудил, – серьезно покачала головой Риши. – Люди должны ненавидеть ложь и держаться правды.

«Я знаю, – хотел сказать я. – Майор-воспитатель Кирдэр говорил в точности то же самое».

Риши впилась в меня взглядом – острым, как заточенная спица, отчаянным, болезненно-преданным. Под взглядом этих глаз остатки хмеля, которые не успели выветриться по дороге, мгновенно с меня слетели. Было что-то страшное в ее взгляде. Будто мистическим образом не Риши, но все несчастные в любви девушки на меня сейчас глядели. Словно бы всю женскую скорбь Вселенной вобрали в себя ее глаза…

Ее губы больше не произнесли ни единого слова. Да и зачем, если ее глаза стали говорящими?

– Сколько раз мы с тобой уже вот так прощались? – пробормотал я. – Но каждый раз оказывалось, что не навсегда.

– Когда война кончится, можно я снова к тебе приеду? – шепотом спросила Риши.

– Когда война кончится, дорогая моя Риши…

Фразу я не закончил. Я привлек ее к себе и поцеловал в губы, горячие, как пламя Священного Огня, уступчивые, как воды Мирового Океана.

Январь, 2622 г.

Мыс Альта-Кемадо

Планета Вешняя, система Крокус

Налет был идеально скоординирован с ударами по орбитальным крепостям и наземным радарам.

Флуггеры материализовались из синевы. Избавились от боевой нагрузки. Отработали пушками. Промчались над самыми верхушками деревьев, снося сверхзвуковой волной ветви, закручивая в зеленый смерч мириады сорванных листьев. Визитная карточка асов-штурмовиков.

Оценить класс пилотажа было некому. Военная база на мысе Альта-Кемадо погибла в первую же минуту.

Вместе с ней сгорел и лагерь археологов, прозванный участниками экспедиции Деревней.

Гибель лагеря была такой же бесславной, как и гибель базы. Разве что – еще более быстрой.

Если после стремительного налета черных флуггеров от базы остались по крайней мере жирно дымящиеся руины, то от Деревни – почти ничего, кроме обуглившихся трупов.

Легкие палатки с эмблемами Российской Академии Наук радостно вспыхнули и растаяли, словно их и не было никогда. Растаяли вместе со всеми, кто в них находился.

А еще – на низкой ноте вибрировала земля, гудело ослепительное небо и надсадно кричали оглушенные люди. Это Таня запомнила хорошо. Как и то, что сама она не проронила ни звука.

Никита, который лежал на земле рядом с ней – надо отдать должное научному сотруднику Андрееву: стоило появиться флуггерам, он сразу упал на землю и увлек за собой Таню, – исступленно повторял: «Не верю… не верю…»

Таня не могла понять, во что именно «не верит» Никита.

В то, что налет означает начало войны? Или в то, что происходящее – реально?

Но Таня не переспрашивала. Может быть, потому, что понимала – в свете случившегося апокалипсиса это не имеет значения.

С тяжелым гулом флуггеры исчезли в вышине. Однако Таня и Никита долго не решались встать. Смотрели заколдованными глазами на то, как исходит копотью оплавленный штабель пляжных лежаков у самой кромки моря. На угольно-черную тучу, подсвеченную багровыми сполохами, которая клубилась теперь на месте военной базы Альта-Кемадо. На играющую солнечными бликами поверхность океана. Безмятежную и безразличную.