— Джессика! — прозвучал за дверью звонкий, как колокольчик, голос Элли. — Я знаю, что ты еще не спишь. Я вижу свет под твоей дверью.

Джессика изумленно огляделась и в ужасе застонала. Она лежала на спине на своей кровати, раздвинутыми ногами касаясь пола. Между ее ног лежал Лукас, всем телом прижимая ее к постели. Она чувствовала, как отвердевшая мужская плоть упирается в ее лоно. Единственной преградой между ними была лишь тонкая ткань ее ночной рубашки. На Лукасе, кроме расстегнутого халата, тоже ничего не было.

— Не шевелись, не двигайся, ради Бога, — взмолился он, — иначе я не отвечаю за себя.

— Джессика! — позвала Элли за дверью. — Открой. Я хочу поговорить с тобой.

Лукас вдруг тихо рассмеялся. Щеки Джессики зарделись, и она закрыла глаза.

Из-за двери донесся голос Розмари. Она что-то шепотом внушала Элли. Хотя слов нельзя было разобрать, сомнений в резкости тона не оставалось.

— Но, тетя Розмари, — громко возразила Элли, — я только хотела извиниться перед Джессикой.

Голоса удалялись, пока не стихли вдали. За дверью воцарилась тишина.

Лукас посмотрел Джессике в глаза и бесстыдно предложил:

— Теперь ты можешь двигаться сколько угодно.

Она изо всех сил толкнула его в грудь. Но легче было бы сдвинуть гранитную плиту, чем Лукаса. Увидев сердитое выражение ее лица, он скатился с нее и сел на край постели.

— В чем дело? — спросил он. Он был сердит, неутоленное желание не давало ему покоя. Когда раздался стук в дверь, он собирался погрузить свою плоть в теплое, жаждущее тело женщины и теперь не понимал, почему они не могут продолжить начатое.

Голос Джессики дрожал, когда она сказала:

— Я хочу, чтобы ты сдержал свое обещание.

— Обещание? — переспросил он с недоверчивым изумлением. — Мое обещание? После того, чем мы только что занимались?

Она готова была разрыдаться от унижения или просто убежать и спрятаться, С трудом проглотив комок, застрявший в горле, она облизнула пересохшие губы и кивнула, не в силах произнести и звука. Она с ужасом вспомнила то, что только что произошло между ними. Ведь она молила его овладеть ею! Если Элли не постучала в дверь, уже бы все свершилось! И стала бы она для него женщиной, утолившей его жажду, обычной игрушкой в его руках. Она не собиралась умолять его о любви, но его уважения она добьется!

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Черт с ним, с обещанием! — воскликнул он. Я хочу тебя, ты для меня самая желанная из всех женщин на земле. И ты охотно уступала мне, даже боле чем охотно. Ведь все это так просто.

И ни слова о любви. Но она уже не ждала от него заверений в глубоких чувствах. Гордо вздернув подбородок, Джессика заявила:

— Для меня, очевидно, не все так просто.

Он помрачнел.

— Это было бы совсем просто, если бы ты забыла о том, что ты…

— Кто?! — угрожающе спросила она, когда он на мгновение прервался.

Он не хотел с ней ссориться, он только хотел снова оказаться с ней в постели.

— Монахиня, — тихо произнес Лукас и извиняющимся тоном добавил: — Я только это имел в виду.

— Высохшая, бесчувственная монахиня, — дрогнувшим голосом проговорила она. — Вот что ты имел в виду.

— Ради Бога, Джесс! — взмолился он.

— Следи за своим языком! — взорвалась она.

— Если бы ты легла со мной, нам бы не пришлось сейчас так глупо препираться! — выплеснул он накопившиеся в нем раздражение и разочарование.

— Лечь с тобой! — сквозь стиснутые зубы процедила она. — Только постель у тебя на уме?!

— Да! — вскричал он, напугав ее еще больше. — И если бы в тебе была хоть крупица честности, ты бы призналась, что думаешь о том же.

Ее губы все еще горели от его поцелуев, сердце бешено стучало в груди. Он был прав, прав! Но ни один человек на этой грешной земле не смог бы заставить ее признать его правоту.

— Ты понятия не имеешь, чего хочу я, — сказала Джессика, стараясь говорить твердо и уверенно, и поморщилась, расслышав жалобные нотки в своем голосе.

— О, ты можешь говорить все, что угодно. Я и так знаю, чего ты хочешь, — почти спокойно произнес Лукас. — Слова ничего не значат. Но твое тело мне не лжет.

Он устремил взгляд на ее полуобнаженную грудь, и Джессика ощутила странный холодок в месте, на которое он смотрел. Тоненькая ткань ее ночной сорочки туго обтягивала тело, и сквозь нее, словно две спелые ягоды земляники, просматривались набухшие соски.

— Вот именно, — сказал Лукас, и его низкий голос вновь окрасился чувственностью. — Твои груди тоскуют по моим поцелуям, и я хочу их целовать.