– А часы-то работают… видите? И батарейки не разрядились и все целы… Провода присоединены намертво. Вот четыре отдельных детонатора… Но они никогда…

Она поглядела вокруг таким встревоженным взглядом, что Бурк даже подумал, а не померещилось ли ей, будто все физические законы природы, которые она знала, теперь не действуют. И он произнес:

– Но вы, вы были…

Она удрученно покачала головой.

– Я разговариваю с вами. – Она заглянула ему прямо в глаза. – А я ведь чуть было не опоздала на какую-то парочку секунд… Он зазвонил… Я же сама слышала звонок, Бурк… Слышала! А потом наступило какое-то странное чувство… будто на меня снизошла Божественная благодать. Понимаете, мне померещилось, будто я умерла, но все вокруг не так уж и плохо. Рассказывают, что в нашем деле, когда обезвреживаешь мину, на плече у сапера сидит ангел, да вы сами знаете. Боже всемогущий, Бурк, у меня на плечах сидел в тот момент их целый полк.

Патрик Бурк, щурясь и часто моргая, вышел из парадных дверей и, держась за гладкие перила, спустился по разбитым ступенькам на улицу, залитую слабым весенним солнечным светом.

Таяли льдинки и сосульки, вода капала с крыш на ступени собора, а с них выливалась ручейками на замусоренные улицы. На самой нижней ступени Бурк заметил разорванный листок картона, который фении прилепили к парадным дверям, от руки написанные буквы расплылись на мокрой бумаге – не разберешь, что там и было. На гранитном цоколе застыли потеки и брызги зеленой краски, выплеснутой из разбитой бутылки, от ступеней до самой Пятой авеню протянулся длинный след лошадиной крови. «Вот уж нипочем не догадаться, что тут произошло, если бы сам не был свидетелем», – подумал Бурк.

Порыв теплого южного ветра стряхнул ледок с голых веток деревьев, высаженных вдоль Пятой авеню; вдали слышался перезвон церковных колоколов. По улицам неслись, разбрызгивая большие лужи, кареты «скорой помощи», полицейские фургоны и лимузины, а посреди улиц маршировали отряды и группы патрульной полиции и национальной гвардии, а конные полицейские, клюя носом на ходу, скакали не разбирая дороги туда-сюда. Как заметил Бурк, у многих полицейских на жетонах висели черные траурные ленточки, у городских чиновников на рукавах виднелись черные повязки, а флаги, висевшие вдоль авеню, были приспущены. В общем, создавалось такое впечатление, будто об этом ЧП все время только и думали, с нетерпением ждали и готовились к нему.

Бурк услышал какой-то шум на верхней террасе и, посмотрев, увидел там процессию из духовенства, возглавляемую самим кардиналом в белых одеяниях, и лежащих ниц вокруг стен собора людей. Процессия подошла вплотную к парадным дверям и остановилась перед ними, а кардинал произнес нараспев слова мольбы:

– Очисть меня иссопом, Господь Бог, и я очищусь от греха. Омой меня, и я стану белее снега.

Бурк стоял в нескольких ярдах от процессии, прислушиваясь к словам обряда очищения оскверненной церкви; толпящиеся вокруг верующие не замечали его. Он смотрел, как кардинал брызгал святую воду на стены, как вокруг все молились, и подумал о том, как же при такой пунктуальной римско-католической вере столь скоро забываются священные заповеди. А потом он понял, что кардинал и другие иерархи, должно быть, думали об этом обряде всю долгую ночь, а городские власти в эти же ночные часы лихорадочно припоминали, что им надлежит делать после штурма собора. Сам же Бурк не позволял ни на секунду своим мыслям вылетать за рамки 6 часов и 3 минут, и такая его сосредоточенность была одной из причин того, что ему никогда не стать мэром или архиепископом Нью-Йорка.

Участники процессии между тем проходили по двое через портал и разбитые парадные двери внутрь собора. Бурк снял с себя бронекуртку и бросил ее к ногам, потом медленно побрел к углу ступеней, выходящих на Пятидесятую улицу, и присел там, где светился бледный солнечный зайчик. Обхватив колени руками и положив на них голову, он задремал.

Кардинал возглавлял длинную цепочку прелатов, входящих в его епархию. Над морем голов возвышался высокий позолоченный крест, который нес в руках один из высших священнослужителей, а когда процессия стала подходить к дверям в алтарной ограде, раздалось песнопение, прославляющее деяния святых.

Все столпились в центре алтарного помоста, где их уже ожидал епископ Доунс. Для проведения обряда очищения с помоста убрали все предметы религиозного характера. Немногие полицейские фотографы и эксперты-криминалисты спешно завершали свою работу. Собравшиеся хранили молчание, люди молча разглядывали пятна крови на помосте и на самом алтаре. Затем прелаты взглянули на опустошенную и разломанную кафедру, кое-кто при этом даже не сдержал слез.

Голос кардинала остановил такое проявление чувств. Он давал указания двум своим прелатам:

– Это поправим позднее, времени хватит. Пойдемте в боковые вестибюли, где особенно много раненых и убитых, и поможем полицейским и военным капелланам. – Подумав немного, спросил: – А тело отца Мёрфи уже перенесли в дом настоятеля?

Оба прелата отправились туда, а кардинал, кивнув прислужнику, пошел вместе с ним обходить алтарь, отдавая на ходу наставления:

– Как только полицейские закончат, приведите здесь все в порядок, чтобы можно было отслужить мессу после окончания обряда очищения. – Затем добавил: – Гвоздики не трогайте, пусть лежат. – Повернувшись к монсеньеру Доунсу, он впервые за это утро сказал ему: – Благодарю вас за молитвы и неустанные усилия во время этого хождения по мукам.

Монсеньер Доунс смиренно склонил голову и тихо произнес:

– Я… они попросили моего благословения, чтобы выручить вас… во время штурма.

– Я знаю об этом, – чуть улыбнувшись, заметил кардинал. – Много раз в эту ночь возблагодарил я Господа Нашего за то, что Его выбор пал на меня, чтобы решать этот… вопрос. – Кардинал повернулся и посмотрел на длинные и широкие ряды пустых скамеек для прихожан. – И Бог снизошел и услышал мои молитвы, Его враги повержены, а те, кто отверзся от Него и возроптал, теперь держат ответ там, перед Судом Божиим.