Иногда, находясь в обществе Джошуа, Ханна вспоминала Майкла. Конечно, ничего элегантного во внешности. Джошуа Хоукеса не было; она никогда не видела, чтобы он был одет во что-то, кроме грубой одежды моряка, и обут во что-то, кроме таких же грубых сапог. Он ел, пил и занимался любовью с огромным удовольствием. Но у него была черная борода, у него были блестящие черные глаза, – и этого оказалось достаточно, чтобы заставить ее подумать о Майкле. Таким он был, когда она увидела его впервые, когда он изображал пирата по прозвищу Танцор.

Джошуа уложил ее в постель через час после того, как в первый раз вступил в ее личные апартаменты. Он командовал кораблем, который доставлял провизию в «Четверо за всех» из Виргинии и Каролины. До того Ханна видела его два раза на борту, когда приезжала заказать то, что ей нужно купить на Юге.

В третий раз они увиделись, когда он явился в трактир получить причитающиеся ему деньги. Он пил бренди, сидя в общем зале, смотрел ее выступление, а потом послал наверх записку о том, что хотел бы с ней увидеться. Ханна попросила Джона провести капитана наверх, полагая, что речь пойдет о деньгах.

Но едва они уладили деловые вопросы, как Джошуа подхватил ее на руки и понес в спальню. Он положил Ханну на кровать, задрал юбки и овладел ею. Поначалу она сопротивлялась. Но само сопротивление ее возбудило, и когда он оказался на постели рядом с ней, она выгнулась ему навстречу, объятая страстью!

Потом, когда все кончилось, он, охваченный дремотой. признался, что намеревался поступить так с самого начала.

– Я пришел сюда не только по делу, – сказал он, раскатисто смеясь. – И смотрел на тебя, когда ты пела, девочка. Ты разбудила во мне дьявола.

– А если бы я закричала?

Он удивился:

– Не знаю. Мне и в голову не пришло, что такое может быть.

Ханна не могла удержаться от смеха. Такой он был, Джошуа Хоукес, – прямой, без всяких сложностей и тонкостей. Как буйвол.

Особенной любви у них не было, только взаимное уважение и нежность да еще нечастые постельные забавы, которые доставляли такое же удовольствие Ханне, как и Джошуа, и при этом никто не обещал и не требовал впутывать сюда какие-то чувства.

Покончив с бренди, Джошуа подошел к Ханне:

– Ну, девочка?

Она отозвалась, уперев руки в бедра:

– Ну, Джош?

Он раскатисто рассмеялся. Ласково обхватив ладонями лицо молодой женщины, он поцеловал ее. Руки у него были грубые, покрытые мозолями от работы с корабельными снастями, но при этом удивительно нежные. От него исходили запах и вкус моря, и Ханна почувствовала, что тело ее отзывается на его поцелуй.

– На этот раз тебя не нужно нести на руках, девочка?

– Ага, Джошуа. Совсем не нужно.

Держась за руки, они вошли в спальню. Лежа в постели, Ханна смотрела, как он раздевается, и, как обычно, пришла в восторг. Тело его своей мощью напоминало дуб, и Ханна представила Джошуа на палубе корабля в шторм. Он твердо стоял на ногах и выкрикивал команды сквозь завывания ветра.

В следующее мгновение это видение исчезло, он подошел к ней и взял ее – с огромной нежностью, но при этом страсть его была и яростной, и требовательной, вызывающей в Ханне ответную страсть. В самый разгар страсти он опустил лицо и поцеловал ее, и Ханна мимолетно подумала о Майкле – каково было бы, если бы он поцеловал ее, будучи с бородой. Потом все утонуло в наслаждении, и мысли о Майкле Вернере исчезли.

Когда утихли последние восторги страсти, Ханна тихонько спросила:

– Сколько ты пробудешь в порту, Джош?

– Рабочие обещали заделать течь к концу дня, значит, я отчаливаю с утренним отливом.

Ханна подкатилась к нему и положила руку ему на грудь.

– Значит, мы должны как следует использовать оставшееся время, верно?

Он громко рассмеялся.

– Ты такая жадная девочка, а?

– Дама капитана должна пользоваться тем недолгим временем, которое ей дается, – проговорила Ханна с притворной скромностью.

– Ага, вот именно, девочка! Ясное дело, должна!

И, продолжая смеяться, он обнял ее.

Эймос Стрич прекрасно устроился в Бостоне. Через два года после своего внезапного отъезда из Уильямсберга он уже процветал, кошелек его вновь стал тугим. Конечно, одновременно с ним потолстел и он сам, и приступы подагры снова терзали его. От проклятых новоанглийских зим состояние его только ухудшилось. Однако Стрич полагал, что эти неудобства – приемлемая плата за процветание.

Приехав в Бостон, он случайно кое-что узнал. Пиратские корабли бежали от берегов Каролины и Виргинии, испуганные неожиданной расправой с Черной Бородой и его шайкой, однако дальше, к северу, по-прежнему можно было сбывать спиртное, награбленное на торговых судах.