– Вы говорите очень убедительно, но не можете скрыть своей порочности. Говори вы это будучи несчастливы в браке – тогда другое дело. Но строить подобные планы, когда только собираешься жениться… с таким хладнокровием… накануне свадьбы…

– Я вовсе не хладнокровен. И – я предрекаю! – вы в этом убедитесь.

Мелисанда молчала, и Фермор мягко спросил:

– О чем вы думаете?

– О вас.

– Я так и знал. Ну а теперь, когда вы настроены на откровенность, сознайтесь, что постоянно обо мне думаете.

– Я очень много думаю о вас… и Каролине. Жалею, что так мало прожила в миру, иначе, быть может, лучше вас понимала.

– Так дайте себе время, чтобы меня понять. Постарайтесь отбросить большинство представлений об этом мире, которые вам внушили монахини, – сказал Фермор, обнимая Мелисанду. – Им нравится жить в затворничестве, влачить существование покойников. Вы не знаете, сколько всего можно обрести на этом свете – какую радость, какое наслаждение. Я открою их вам. Да, я предлагаю вам царства мира. Но, видите ли, дорогая моя Мелисанда, жизнь – не черно-белая, какой вам ее рисовали монахи ни, считая, что учат вас истине. Они не знают ничего другого. Бедные маленькие трусихи… они боятся мира! А такие люди, как вы и я, не должны ничего бояться.

– Но мы оба боимся. Я боюсь согрешить. Вы сокрушаетесь о том, что не меня избрали в невесты. Но если вы так смелы, почему бы вам не сделать свой собственный выбор? Нет, вы боитесь точно так же, как и я. Боитесь чужих мнений… условностей. Боитесь жениться на женщине не своего круга. И это, как мне кажется, большая трусость, чем боязнь греха.

Некоторое время Фермор пребывал в замешательстве и, наконец, произнес:

– Это не страх. Это понимание того, что брак между нами невозможен.

– Называйте это как вам нравится, я же называю это страхом, а вас – трусом. Вы не боитесь сойтись в поединке с любым мужчиной, не боитесь разъяренной толпы. Это потому, что вы большой и сильный… физически. Но духовной силы у вас нет; в душе вы трус. Трепещете перед мнением тех, кто способен помочь вам достичь того положения, к которому вы стремитесь. И этот страх куда худший, чем тот, который испытываешь перед дракой, не обладая достаточной физической силой.

– Вы путаете мудрость и страх.

– Вот как? Тогда, пожалуйста, продолжайте быть мудрым, но не требуйте от меня другого.

– Я обидел вас, – выдохнул Фермор, – был слишком откровенен. Другими словами, вел себя как последний дурак. Я раскрылся перед вами. Сам не знаю, почему это сделал. Мне нужно было ждать, чтобы застать вас врасплох…

– Вы слишком заняты собой, мсье. Считаете себя не отразимым. Но на меня ваше обаяние не действует.

Рассердившись, Фермор заключил ее в объятия и поцеловал. Мелисанда не могла сдержать его и чувствовала, что не хочет этого делать. Потрясенная, она созналась себе, что, предложи он ей то же самое в другое время, не накануне женитьбы на Каролине, она, возможно, не устояла бы перед соблазном.

Она должна бороться с ним, никогда не дать ему понять, как близка была к тому, чтобы сдаться. Должна видеть его таким, каков он есть на самом деле, а не таким, каким он представляется ей в мечтах.

– Вы думаете, я вас не понимаю? – спросил Фермор, словно прочитав ее мысли.

– Вы, вне всякого сомнения, очень искусно занимаетесь самообманом.

– Вы жалите меня своим язычком и все-таки себя выдаете.

– Вы, мсье, очень высокого мнения о себе. Оставайтесь при нем, если вам так нравится.

– Не называйте меня «мсье», будто я один из этих расфуфыренных французишек.

– Имей я глупость сделать так, как вы хотите мы бы всю жизнь провели в ссорах.

– Наши ссоры – полезнее иного согласия.

– Не нахожу в них ничего полезного… Они только раздражают.

– Вот почему ваши щечки раскраснелись, глаза блестят, вот почему со мной вы в сто крат привлекательнее, чем с кем-либо еще.

– Мне нужно возвращаться. Каролина вот-вот меня хватится. Не могла же я потратить целый день на то, что бы сходить к мисс Пеннифилд и заказать ей платья для вашей свадьбы. – И она торопливо зашагала прочь.

– Мелисанда, – окликнул Фермор, – постойте!

– Лучше не ходите за мной дальше, – бросила она через плечо. – Ведь вы, храбрец, не хотите, чтобы Каролина увидела нас вместе.

Мелисанда засмеялась, но смех получился неприятно визгливый. Она надеялась, что Фермор не уловил в нем истерических ноток.

– Мелисанда, – повторил он, – Мелисанда!

Однако теперь он не стал ее преследовать. «Мы слишком близко от дома, – подумала девушка, – а в нем столько мудрости. Бедная Каролина! И бедная Мелисанда!»