У него страшно воняли ноги.

Он пошарил в чемодане, достал бутылку виски и открыл её. Сделал большой глоток, сморщился и вытер губы рукой.

– Чёрт возьми, какая гадость. – Он взял папку, открыл её, перебрал фотографии и спросил меня: – Хочешь посмотреть на моего сына? —

И протянул мне одну.

Это была та, которую я видел утром, когда рылся в его вещах. Франческо в комбинезоне механика.

– Красивый парень, верно?

– Да.

– Здесь он ещё хорошо выглядит, это потом он похудел.

Коричневый мотылёк влетел в окно и начал биться о лампочку. Он производил глухой шум всякий раз, как натыкался на раскалённое стекло.

Старик взял газету, свернул её и припечатал его к стене.

– Эти гадские бабочки. – Протянул мне другую фотографию: – Мой дом.

Это был низкий домик с окнами, покрашенными красной краской. Из-за соломенной крыши виднелись верхушки четырёх пальм. Перед домом сидела в кресле чёрная девушка в крохотном жёлтом купальнике. У неё были длинные волосы, и в руках она сжимала, словно трофей, бутерброд с ветчиной. Рядом с домом стоял маленький гараж, а перед ним – машина, огромная и белая, без крыши, с чёрными окнами.

Какая это машина? – спросил я.

«Кадиллак». Я купил уже подержанную. Но в классном состоянии. Только резину поменял. – Он снял рубашку. – Это была отличная сделка.

– А кто эта чёрная девушка?

Он растянулся на кровати.

– Моя жена.

– У тебя жена – негритянка?

– Да. Старую я оставил. Этой двадцать три. Цветочек! Её зовут Сония. А если ты думаешь, что у неё в руке ветчина, то ошибаешься, это шпик. Настоящий шпик из Венето. Я привёз его из Италии. В Бразилии такого деликатеса днём с огнём не сыщешь. Это была целая проблема – провезти его. Меня даже остановили на таможне и хотели разрезать его на кусочки, думали, что в нём наркотики… Ладно, тушим свет, умираю, как хочется спать.

Комнату заполнила темнота. Я слышал, как он дышал и производил губами странные звуки. Неожиданно он сказал:

– Ты понятия не имеешь, как там живётся. Жизнь не стоит ни гроша. Все тебе прислуживают. Ни хрена не делаешь целыми днями. Совсем не так, как в этом говенном местечке. Пора с ним завязывать.

– А где эта Бразилия? – спросил я.

– Далеко. Очень далеко. Спокойной ночи и золотых снов.

– Спокойной ночи.

И все остановилось.

Фея погрузила Акуа Траверсе в сон. Дни следовали один за другим, жаркие, похожие друг на друга и бесконечные.

Взрослые не выходили из дома, даже когда наступал вечер. Раньше после ужина они выносили на улицу столы и играли в карты. Сейчас сидели по домам. Феличе куда-то исчез. Папа целыми днями валялся в постели и разговаривал только со стариком. Мама готовила. Сальваторе закрылся в своём доме.

Я катался на новом велосипеде. Все хотели покататься на нём. Череп наловчился проезжать все наше местечко на одном колесе. Я же не мог и двух метров.

Я почти всё время был предоставлен сам себе. Я доезжал до пересохшего источника, катился по пыльным тропинкам среди полей, которые уводили меня далеко-далеко, туда, где была голая земля, огороженная проржавевшей колючей проволокой. Ещё дальше в жарком мареве дрожали очертания комбайнов, ползающих по полям.

Иногда редкий грузовик, гружённый мешками с зерном, проезжал через местечко, оставляя за собой шлейф чёрного дыма.

Когда я ехал через селение, мне казалось, что все смотрят на меня. Вон из-за занавески шпионит за мной мать Барбары, Череп тычет пальцем в мою сторону и что-то говорит Ремо, рядом Барбара, которая странно мне улыбается. И это чувство не покидало меня, даже когда я оставался один, сидя на ветке дерева или несясь мимо полей. Даже когда, кроме скошенных колосьев и знойного неба, не было ничего кругом, мне казалось, что тысячи глаз наблюдают за мной.

Не поеду я туда, не беспокойтесь. Я же поклялся.

Но всякий раз холм возникал прямо по моему курсу, и он ждал меня.

Я начал ездить по дороге, ведущей к ферме Меликетти. И с каждым днём, не отдавая себе в том отчёта, прибавлял по нескольку метров.

Филиппо забыл обо мне. Я это чувствовал.

Я попытался мысленно позвать его.

Филиппо! Филиппо, слышишь меня?

Я не могу приехать. Не могу.

Он не думал обо мне.

Может быть, он умер. Может, его уже больше нет на этом свете.

После обеда я завалился в постель почитать. Свет едва проникал сквозь плотные занавески в раскалённую комнату. И я задремал с комиксом в руках.

Мне снилось, что уже ночь, но я все хорошо вижу. В темноте передвигаются холмы. Медленно-медленно, словно черепахи. Затем все они одновременно открывают глаза, красные дыры среди колосьев, и начинают медленно-медленно подниматься, уверенные, что их никто не видит, и становятся гигантами, с плотью из земли, покрытыми шкурой из колосьев. И они наваливаются на меня и хоронят под собой.