Мама была босиком, но это не ослабило удара, когда она двинула ему ногой в пах.

Бедный Феличе издал странный звук, что-то среднее между шипеньем и всасыванием мойки, схватился за низ живота и рухнул на колени. Лицо его перекосилось от боли, он попытался крикнуть, но у него не получалось: весь воздух вышел из лёгких. Я, стоя на стуле, прекратил ныть. Я знал, как это больно, когда попадают между ног. А мамин удар был очень сильным.

Мама не знала жалости. Она взяла сковородку и треснула ею Феличе по лицу. Он взвыл и завалился на пол.

Мама снова подняла сковородку, она хотела убить его, но Феличе схватил её за запястье и дёрнул. Мама упала. Сковородка выпала из руки. Феличе навалился на неё всем телом.

Я отчаянно закричал:

– Отпусти её! Отпусти её! Отпусти её!

Феличе схватил мать за руки и прижал их животом.

Мама кусалась и царапалась, как кошка. У неё задралась комбинация. Стал виден живот и чёрный пучок между ног, одна из бретелек рубашки оторвалась, и вывалилась грудь, большая и белая, с тёмным соском.

Феличе остановился и уставился на неё.

Я видел, как он на неё смотрел.

Я слез со стула и попытался ударить его. Он повернулся, и я вцепился ему в горло. И в этот момент вошли папа и старик.

Папа набросился на Феличе, схватил его за руку и стащил с мамы.

Феличе крутанулся на полу, а вместе с ним и я, сильно ударившись затылком. Чайник засвистел у меня в голове, в носу я почувствовал запах дезинфектанта, которым обрабатывали туалет в школе. Жёлтые лампы взорвались перед моими глазами.

Папа начал бить Феличе ногами, тот заполз под стол, а старик пытался успокоить папу, который пинками запускал в воздух стулья.

Свист в моей голове сделался таким сильным, что я не слышал собственного плача.

Мама подняла меня, отнесла в свою комнату и, закрыв дверь коленом, положила на постель. Я весь дрожал и никак не мог перестать рыдать.

Она крепко обняла меня и повторяла:

– Ничего, ничего. Ничего. Пройдёт. Все проходит.

Меня колотило от рыданий, и я не мог отвести взгляда от фотографии падре Пио, пришпиленной к шкафу. Монах смотрел на меня и, казалось, довольно ухмылялся.

В кухне кричали папа, старик и Феличе.

Потом они все вместе вышли, хлопнув дверью.

И вернулся покой.

Голуби гуркали под крышей. Шумел холодильник. Стрекотали цикады. Вентилятор. Это была тишина. Мама с опухшими глазами оделась, продезинфицировала царапину на плече, вымыла меня, вытерла и накрыла простыней. Дала мне съесть персик с сахаром и улеглась рядом. Дала мне руку. И больше ничего не говорила.

У меня не было сил даже пальцем пошевельнуть. Я положил голову ей на живот и закрыл глаза.

Дверь открылась.

– Ну, как он? – голос папы. Он говорил тихо, как если б доктор сказал, что я вот-вот умру.

Мама погладила меня по голове.

– Он сильно ударился головой. Но сейчас спит.

– А ты как себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Правду говоришь?

– Правду. Но чтобы этого больше не было в нашем доме. Если он ещё хоть раз прикоснётся к Микеле, я убью сначала его, потом тебя.

– Я об этом уже позаботился. А сейчас я должен уйти.

Дверь закрылась.

Мама села на кровати и прошептала мне на ухо:

– Когда ты вырастешь, ты должен уехать отсюда и никогда больше сюда не возвращаться.

Стояла ночь.

Мамы не было. Рядом спала Мария. На комоде тикали часы. Стрелки отливали жёлтым. Подушка пахла папой. Белая полоска света виднелась под дверью в кухню.

Там ругались.

Слышался голос адвоката Скардаччоне, приехавшего из Рима. Первый раз он появился в нашем доме.

Этим вечером случилось ужасное. Такое ужасное, такое невероятное, что невозможно было даже возмутиться. Меня оставили в покое.

Я не испытывал никакого беспокойства. Я чувствовал себя в безопасности. Мама положила меня в своей комнате и никому не разрешала заходить в неё.

На голове вспухла шишка, и, когда я до неё дотрагивался, было больно, но в остальном я чувствовал себя хорошо. Это мне не очень нравилось. Как только обнаружится, что я не болен, мне придётся вернуться в комнату к старику. А мне хотелось остаться в этой постели навсегда. Не выходить больше из этой комнаты, не видеть никогда Сальваторе, Феличе, Филиппо, никого.