– Что?

– Киви. Птица такая австралийская.

Я хлопнул себя по лбу:

– Точно! Так просто! Вот кретин…

– Спокойной ночи, – пожелала Мария.

– Спокойной ночи, – ответил я.

Я попытался заснуть, но спать не хотелось.

Я выглянул в окно. Луна была не такой полной, как вчера, и сияло много звёзд. Этой ночью мальчик не мог обратиться волком. Я посмотрел на холм. И хотя до него было не близко, мне показалось, что на его вершине мерцает слабый огонёк.

Кто знает, что происходит сейчас в заброшенном доме?..

Может, туда слетелись ведьмы, голые и старые, они собрались вокруг ямы, и смеются беззубыми ртами, и, может, достают ребёнка из ямы, и заставляют плясать и демонстрировать пипиську. А может, людоеды и цыгане поджаривают его на углях.

Я не пошёл бы туда этой ночью за все золото мира. Я был бы не против превратиться в летучую мышь и полетать над домом. Или надеть на себя старинные доспехи, которые отец Сальваторе держит в прихожей, и подняться на холм в них. С ними никакие ведьмы не смогли бы со мной ничего сделать.

Утром я проснулся в хорошем настроении, мне не приснилось ничего плохого. Я некоторое время лежал с закрытыми глазами, слушая птичий щебет. И вдруг мне привиделся мальчик, который поднимался и тянул ко мне руку.

– Помогите! – заорал я. Выскочил из постели и в одних трусах выбежал из комнаты.

Папа возился с кофеваркой. Рядом за столом сидел отец Барбары.

– День добрый, – сказал папа.

Он был в добром расположении духа.

– Привет, Микеле, – сказал отец Барбары. – Как дела?

– Хорошо.

Пьетро Мура был низким коренастым дядькой с большой квадратной головой и чёрными усами, закрывавшими рот. На нём был чёрный в белую полоску пиджак поверх спортивной майки.

Много лет он работал парикмахером в Лучиньяно, но дела шли всё хуже и хуже; он было открыл новый салон с маникюром и современными стрижками, но очень скоро прикрыл дело и сейчас жил, как простой крестьянин. Хотя все в Акуа Траверсе продолжали звать его брадобреем.

Если ты хотел подкоротить волосы, то шёл к нему домой. Он усаживал тебя в кухне, на солнце, рядом с клеткой с щеглами, открывал ящик и доставал свёрнутую трубкой накидку, расчёски и ножницы, блестящие от смазки.

У Пьетро Мура были короткие и толстые, словно сигары, пальцы, которые едва влезали в кольца ножниц. Прежде чем начать работу, он раздвигал ножницы и водил ими над твоей головой, туда и обратно, как лозоходец. Он объяснял, что так может читать твои мысли, хорошие или плохие.

А я, когда он делал так, всегда старался думать только о хорошем, например о мороженом, о падающих звёздах или о том, как сильно я люблю маму.

Он посмотрел на меня и спросил:

– Что у тебя с волосами? Ты что, хиппи?

Я отрицательно покачал головой.

Папа налил кофе в праздничные чашки.

– Вчера ты меня сильно рассердил. Если будешь продолжать в том же духе, отправлю тебя к монахам.

Парикмахер спросил меня:

– Знаешь, как стригут голову монахи?

– С дыркой в центре.

– Молодец. Так что лучше тебе быть послушным.

– Ну, давай одевайся и садись завтракать, – сказал папа. – Мама оставила тебе хлеба и молока.

– А сама где?

– Ушла в Лучиньяно. На рынок.

– Папа, я хочу сказать тебе одну вещь. Очень-очень важную.

Отец взял пиджак.

– Ты мне её скажешь вечером, хорошо? Сейчас я ухожу. Разбуди сестру и подогрей ей молока. – Он с улыбкой допил свой кофе.

Брадобрей выпил свой, и они вышли из дома.

Я приготовил завтрак для Марии и спустился на улицу.

Череп с ребятами играли в футбол под солнцем.

Того, чёрно-белый дворняга, бегал за мячом, путаясь у всех под ногами.

Того появился в Акуа Траверсе в начале лета и был принят всеми в местечке. У него было своё место в амбаре отца Черепа. Все таскали ему объедки, и он стал жутко толстый, с животом, раздутым, словно барабан. Это был добрейший пёс, и, когда его начинали ласкать или разрешали ему забежать в дом, он приходил в такой дикий восторг, что пускал струю.

– Вставай в ворота! – крикнул мне Сальваторе.

Я встал. Никому не нравилось быть вратарём. А мне нравилось. Может, потому что руки у меня были более ловкие, чем ноги. Мне нравилось прыгать, падать, вертеться в пыли. Отбивать штрафные.

Другим нравилось только забивать голы.

В это утро я напропускал их множество. То мяч вылетал у меня из рук, то я опаздывал с броском. Я не мог сосредоточиться.

Сальваторе подошёл ко мне:

– Микеле, что с тобой?

– А что такое?