Было поздно, ещё не темно, но через полчаса станет темнее. Это мне не очень нравилось.

– Скажи ей, что я больше не их сын и что у них осталась только ты одна.

Сестра подняла брови:

– И мне ты тоже теперь не брат?

– Нет.

– Значит, я буду в комнате одна и могу брать твои комиксы?

– Нет. И не думай.

– Мама сказала, если не придёшь ты, придёт она и тебя накажет.

– Ну и пусть приходит. Она не сможет залезть на дерево.

– Ещё как сможет. Мария села на велосипед:

– Смотри, разозлится.

– А папа где?

– Его нет.

– А где он?

– Уехал. Вернётся поздно.

– Куда поехал?

– Не знаю. Ну, ты идёшь?

Я ужасно хотел есть.

– А что на ужин?

– Пюре и яйцо, – ответила она, отъезжая.

Пюре и яйцо. Я безумно любил и то и другое. А если смешать их вместе, то получалась потрясная штука.

Я спрыгнул с ветки:

– Ладно, иду, только на этот вечер.

За ужином никто не разговаривал. Казалось, в доме покойник. Мы с сестрой ели, сидя за столом. Мама мыла посуду.

– Когда закончите, бегом в постель, без возражений.

– А телевизор? – спросила Мария.

– Никаких телевизоров. Скоро вернётся отец, и, если не увидит вас в кроватях, будет беда.

– Он ещё сердится? – спросил я.

– Сердится.

– Что он сказал?

– Сказал, что, если будешь продолжать в таком же духе, он отправит тебя к монахам.

Всякий раз, когда я делал что-нибудь не так, папа грозился отослать меня к монахам.

Сальваторе с матерью часто ездили в монастырь Сан-Бьяджо, где его дядя был монахом-приором. Однажды я спросил Сальваторе, как живут монахи.

– Хреново, – ответил он. – Целый день молишься, а вечером тебя запирают в комнатушке, и если захочешь поссать, то уже не можешь этого сделать. Ещё тебя заставляют ходить в сандалиях, даже если очень холодно.

Я ненавидел монахов, но знал, что не окажусь у них никогда. Потому что отец ненавидел их ещё больше, чем я, и обзывал их свиньями.

Я поставил тарелку в мойку.

– Папа никогда не перестанет сердиться?

Мама ответила:

– Если увидит тебя спящим, может, перестанет.

Мама никогда не садилась за стол с нами.

Накрывала на стол, а сама ела стоя. Из тарелки, стоящей на холодильнике. Мама всегда стояла. Когда готовила. Когда стирала. Когда гладила. Если не стояла, тогда спала. Телевизор нагонял на неё скуку. Когда она уставала, падала на кровать и спала как убитая.

В то время, когда случилась эта история, маме было тридцать три. Она ещё не утратила своей красоты. У неё были длинные чёрные волосы, которые доходили ей до середины спины, она носила их распущенными, большие тёмные миндалевидные глаза, широкий рот, сильные белые зубы и высокий лоб.

Она походила на арабку. Была высокой, с большой грудью, тонкой талией, широкими бёдрами и такой попой, что всем невольно хотелось дотронуться до неё.

Когда мы ходили с ней по рынку в Лучиньяно, я видел, как мужчины впивались в неё глазами. Видел, как зеленщики ложились животом на прилавки и смотрели на её зад, когда она проходила мимо, а после вздымали глаза вверх. Я держал её за руку и прижимался к её юбке. Она моя, оставьте её в покое! – хотелось крикнуть мне.

– Тереза, ты будишь грешные мысли, – говорил ей Северино, привозивший нам воду.

Маму это не интересовало. Она просто не замечала ни жадных глаз, открыто скользящих по ней, ни взглядов украдкой в вырез её платья. От всего этого ей было ни жарко ни холодно. Она не была кокеткой.

От духоты спирало дыхание. Мы лежали в постелях. В темноте.

– Ты знаешь животное, которое начинается с фрукта? – спросила Мария.

– Что?

– Животное, название которого начинается с фрукта.

Я задумался.

– А ты сама-то знаешь?

– Знаю.

– Кто тебе сказал?

– Барбара.

– Мне ничего не приходило в голову.

– Такого не существует.

– Существует, существует.

Я попытался:

– Рыбак.

– Это не животное. И рыба – не фрукт. Не подходит.

Голова моя была пустой. Я повторял все фрукты, которые знал, и пришпиливал к ним куски животных – ничего не получалось.

– Сливянка.

– Неправильно.

– Грушовка.

– Не-а.

– Тогда не знаю. Сдаюсь. И кто это?

– Не скажу.

– Почему? Так нечестно.

– Ну ладно, скажу. Киви.