– Ну а теперь, судари и сударыни, мы преподнесем нашему дорогому Альбе-рту Михайловичу...

– Типун тебе на язык! – вскричал кучерявенький, похожий на злобную обезьянку гость, которого можно было бы именовать «мелочью носатой». – Альберт Михайлович – это Макашов!

– Ай, перепутал! – Ведущий похлопал себя по лбу, затем покрутил пальцем у виска, дескать, простите, что с шута горохового возьмешь. – Итак, мы преподнесем нашему дорогому Альберту Борисовичу еще один подарок. Поэму! Настоящую поэму!

Публика заметно оживилась, судя по всему, это было для нее нечто новое. Между тем ведущий предложил гостям сыграть в старинную игру, когда один придумывает первую поэтическую строчку, второй в рифму сочиняет другую, и так каждый, по очереди. Лена помнила, что эта игра называется буриме... Хотя, может, и не буриме. А ведущий между тем сделал следующую затравку:

– Родился он в шестидесятом году.

Да, это вполне соответствовало действительности. Таким образом, поэма-ода господину Муравьеву получила свое начало.

– Любил он город Алма-ату! – на одном дыхании выкрикнул кучерявенький.

– Любил он женщин за их красоту.

Это сдержанно произнес один из лощеных господ. На этом поэтическое творчество присутствующих затормозилось. Потенциал иссяк. Все глупо гыгыкали и переглядывались.

– Еще он любил стаффордшира Шамту.

Лена посчитала нужным внести свой вклад в оборвавшуюся на самом начале оду. Послышались бурные аплодисменты. Лена вежливо наклонила голову с бантиком и оказалась рядом с поднявшимся с пола юбиляром. Его лиловая физиономия пошла красными пятнами.

– Разве твоего пса зовут Шамту? – спросила Муравьева девица, вылившая на юбилярову плешь почти весь коньяк.

– А? – нервно переспросил Альберт Борисович.

– Что с тобой? – в свою очередь встревожилась девица.

– Со мной? – по-дурацки переспросил Муравьев.

Он отказывался верить в услышанное. Тем более видеть перед собой эту молодую женщину с бантиком в светлых коротких волосах.

– Привет! Как здоровье Шамту? – поинтересовалась Лена.

– Нормально. Все нормально, – зачастил Муравьев, – он сейчас в собачьей гостинице, чтобы не мешал...

– Там, наверное, роскошный собачий бордель? – спросила Лена, обняв Альберта Борисовича, при этом незаметным движением положив ему в карман какой-то предмет.

– В случае чего взорвешься первым! – пояснила она Муравьеву в самое ухо. – Делаешь то, что я говорю!

– Ты кто такая? А, подруга? – спросила Лену девица с коньяком.

– Собачий парикмахер! Стригу только стаффов и бультерьеров, – громко объявила Лена. – А сейчас нам с Альбертом нужно уединиться.

– Мы вернемся, – кивнул Муравьев, – через... час, полтора.

Гости не возражали. Главное, что их никто не выгонял и можно было продолжать торжество. Без именинника, но все уже привыкли, так как Муравьев нередко вел себя именно таким образом. Девица возражать не посмела, в утешение влив в себя оставшееся содержимое коньячной бутылки.

– Прямо сейчас, – повторил Дмитрий Львович, давая понять, что знакомство с «кротом» не будет отложено в долгий ящик.

– Часы у вас хорошие, – кивнув на скрывшегося в окошке «гангстера-кукушку», как ни в чем не бывало отозвался Ротмистр. – Сперва «крот». Потом Арбалетчица. Потом Елизаветин и Лебедев.

Валерий решительно брал инициативу в собственные руки.

– «Крот» так «крот», – согласился Гиммлер. – Будет тебе «крот»... Сократ Иванович, отдайте, пожалуйста, ваше оружие!

– Зачем? – стараясь оставаться хладнокровным, проговорил Прохоров.

– Беспокоюсь за ваши нервы. Оружие! – потребовал совсем другим голосом Дмитрий Львович.

Охрана Гиммлера напряглась, явно получив команду к полной боевой готовности. Сократ Иванович молча сунул руку под одежду и извлек из подмышечной кобуры табельный пистолет Макарова. Последнее время он не расставался с ним.

– Положите на стол, – уже более мягко распорядился Гиммлер.

Пистолет лег на узорчатую скатерть между Прохоровым, Феоктистовым и самим Гиммлером.

– Феоктистов, возьми ствол! – продолжил Гиммлер.

– Зачем? – спросил в свою очередь Ротмистр.

– На нем имя «крота», – ответил Гиммлер.

Валерий осторожно протянул было руку к пистолету, но в этот момент Прохоров неожиданно ударил Ротмистра ребром ладони по запястью.

– Не трогать! – вскричал дрогнувшим голосом Сократ Иванович, но на него тут же навалились сразу трое гиммлеровских подручных.