– Нет, господин полковник, не позволю, – испытывая острое удовольствие, ответил Полугай. – Никаким образом. Обращайтесь выше. Прямиком на Столицу. В Генштаб ППС. То есть, встречаться с вами нам, господин полковник Шестьдесят Восемь, конечно, придется, но не по поводу Какалова. Какалова я незамедлительно отправляю в другое место, где у него другой адвокат найдется. А вот нам с вами – решать что здесьделать.

Крекерборг молчал.

– Молчите, полковник, – констатировал Полугай. – Ну, молчите.

– Какк мне фас пониматть, коспотин Полукай? – спросил Крекерборг.

– А как хотите, так и понимайте. Извините, я занят. Запишитесь на прием, – сказал Полугай и выключил связь. Внутри у него было холодно. И он весь трясся. Нервы, казак, нервы, приструни нервы. Как из-под копыта брызгами… Как мыло из руки… Ах ты, боже мой, Аякс! Ну и шарашка! Ну и работенка! Полугай посмотрел на часы. Так. Со своими надо разбираться, с ловцами призраков.

– Ряхлов!

– Слушаю, господин войсковой есаул!

– Всех наших – на борт "Коня". Крейсер перевести в автономный от всех систем порта пребывания режим. Закрыть все шлюзы, под охрану. Любая связь – только через меня, в том числе и техническая связь. Арестованного охранять строго по протоколу "мятеж". Срок исполнения приказа – десять минут. И доложить. Так. Штабс-капитана Мон-Зуда, хорунжего Трепета и хорунжего Климова, а также урядников… что с Трепетом сегодня были… ко мне в канцелярию. Выполняйте.

– Осмелюсь доложить, господин войсковой есаул, следовательская группа сотника Епифанова выполняет задание и за десять минут не успеет вернуться на крейсер. Продолжать им, или…

– Так, – сказал Полугай. – Хорошо, что напомнил. Да, им – продолжать выполнять задание. А соедините-ка меня, Ряхлов, с Епифановым. На мой коммуникатор. Сами выполняйте приказ.

– Слушаю!

– Сотник Епифанов, господин войсаул.

– Будь здоров, сотник! Что там у тебя, сотник, интересного?

– Да, в общем-то, и ничего, господин войсаул. Свидетелей согнал в холле: пятеро дальнобойщиков, вахтенный техник пьяный, да вот прибежал хозяин кемпинга, бортинженер 1 класса Рудек. Регистраторы кемпинга я опечатал, диск-храны изъял. Закрыть, как вы распорядились, кемпинг не могу: с диспетчером "Стратокастера" мне никак не договориться, я уж вам хотел докладывать, да вы сами позвонили. Я ему про ваш приказ, – а он мне по матушке, какой такой Полугай. Бардак, господин войсаул. Дикий Запад.

– Ладно, не по радио, Епифанов. Заканчивай осмотр места происшествия и назад. Задержанные не бузят?

– Свидетели-то? Нет. Ну, шумят, как без этого. Справлюсь. Ничего. Обычный шум. Как мне с ними быть, вот что вы мне скажите, господин войсаул. На крейсер их доставить, отпустить, – как? Они тут совсем ни при чем, никто.

– Это точно?

– Абсолютно. Ментографированы. Опешили, но поскольку ментосрез точечный и короткосрочный – согласились. Хозяин кемпинга, я говорю, только что прибег, аж вспотел, а космонавты – не вмешивались, да и не видели ничего: они в карты играли, в баре, под коньячок. Вход-выход кемпинга стоял на автомате, подозреваемый открыл шлюз сам, спецсигналом. А вахтенный техник – вяка не лыжет, у него дочка родилась.

– Да… – сказал Полугай. – Хлопнули ягодицами, ничего не скажешь… Бог с ними, отпусти. Проверь документы, выдай свидетельские карточки – пусть валят. Ну, понятно, грузовики просканируй. Заканчивай и возвращайся. За диск-храны головой отвечаешь, мне этот таинственный грузовик о как нужен. Флаг.

– Рудек расписку требует. Лицо материально ответственное.

– Ну и дай ему расписку.

– Слушаю. Флаг.

– Флаг.

Полугай дослушивал Епифанова уже на ходу. Расстегивая амуницию, он направился к себе в канцелярию, в которую превратил гостиную своей корабельной квартиры. Он с лязгом свалил портупею на диван, стянул с себя спецкостюм и немедленно залез под душ. Перепонку в ванную он за собой не зарастил и стук в дверь услышал сразу.

– Ждите, я вызову! – прокричал Полугай, намыливая голову. Он подбрил верхнюю губу, расчесал бороду, надел свежую сорочку, натянул мундир, не подпоясываясь, закатав рукава, уселся за рабочий стол и пригласил горе-конвой войти.

В канцелярии было тесно, трое вполне помещались в ряд перед столом Полугая по стойке "смирно", но четверо уже жались нестроевым манером, а пятеро – никак не помещались. Поэтому преступный конвой построился в две шеренги. Урядники тихо стояли во второй, надеясь, что про них забудут. Полугай осмотрел подчиненных. "Хороши!" – пробормотал он. Он набрал на встроенном в стол серве заказ, получил его и стал обедать. Казаку надлежит быть сыту, чтобы думалка думала, а шашка – рубила. Мон-Зуд, Трепет и заляпанный пластырем Климов смотрели, как он ест. Ели начальство глазами. Мон-Зуд непроизвольно сглатывал набегающую слюну.

– Вот я сало жую, – сказал Полугай, – и думаю: мать же вашу так! Ну ты – ладно! – Он махнул рукой на Мон-Зуда. – Навязали тебя на мою голову. Тебя пластать – клинок позорить. Но вы-то, казаки! Трепет, старый друг, ветеран-вояка, а! – Полугай замолчал, жуя. – Оплошали! Обгадились! – горько сказал он и налил из чаеварки в чашку чай. – Эх, други!

Стоящие на ковре, обреченные, ждали. Полугай допил чай, закрыл одноразовый картонный поднос с одноразовой пустой посудой и спровадил поднос в утилизатор под стол.