На столе запищало: пришла очередная порция информатов. Полугай вернулся за стол, ногой подвинул под столом упавшую пепельницу и, положив щеку на столешницу, дотянулся до нее рукой. Что тут нового? Два финиша в порту. Кто? Почтовик, ох ты, юконец, под названием… "Китовый Ус" называется… почту привез… И… Ой, мама!

Полугай медленно встал, не отрывая глаз от монитора. Имеется: на "Стратокастере" два финиша.

1) 14.37 – "Китовый Ус", порт Юкон, пилот-почтальон Малиновое Зерно, ангар 26, груз: ПОЧТА ДЛЯ КАКАЛОВА ЗБИГНЕВА "ПРИЗРАКА".

2) 14.58 – "Блистающий Мир", порт "ЛИКСТАР", пилот Вайн Найт, ангар 21, пассажир СВЕТОСРАНОВ АНТУАН Z. СОТОВАРИЩИ. С ЧАСТНЫМ ВИЗИТОМ, АДРЕСАТ МАЛЛИГАН ДОН! Полугай холодной рукой нашарил нужную кнопку.

– Ряхлов, емть! Краснодевко ко мне, живо, емть!

Хорунжий Краснодевко, самый веселый казак на свете, любимец сотни Полугая, явился, как будто тут всегда стоял. Без обычной улыбки до ушей, поскольку дяденька не в себе.

– Миша! – сказал Полугай проникновенно. Он чуть не сложил моляще руки. – Миша! Тебе верю! Ангар 21, Антуан Светосранов, со свитой, ты знаешь такого, жук музыкальный…

– Знаю, дядя, знаю! – сказал Краснодевко.

– И ангар 26, юконец-почтальон. Малиновое, бля, Зерно.

– Так, дядя, так!

– Ко мне их, Миша! Бери кого надо. Всех бери. Но вежливо пригласи этих двоих ко мне. Тотчас. Все регистрировать. ВСЕ РЕГИСТРИРОВАТЬ, Я СКАЗАЛ! Я тебя умоляю, Миша, сделай хорошо.

Миша Краснодевко исчез. А у Полугая словно коленки подрезали – он рухнул спиной в кресло. Время еще было – до сеанса связи с Матвеем Кребнем. И у Полугая появилось странное ощущение – что день сегодня так плохо все-таки не кончится. И что он во всемсегодня-таки разберется.

Юконский почтальон, доблестный воин, нареченный много лет назад Самым Старым Почтальоном за настойчивость и въедливость Малиновым Зерном, с крайнего детства отличался редкостной, даже для индейца, молчаливостью. Буря могла бушевать у него в душе, разрушая прекрасные подводные города, но на поверхность, в лучшем случае, выныривала пустая бутылка из под пива, да пара старых открыток со смывшимися адресами… Однако – сегодня, 15 марта 354 года, все было не так. Сегодня буре оказалось мало океана, и океан вышел из берегов.

Сказать, что Малиновое Зерно пребывал в ярости – значит ничего не сказать. Сказать, что Малиновое Зерно был потрясен – значит то же самое. О да, дорогие читатели, Малиновое Зерно пребывал в ярости, он был потрясен, а также раздавлен, и неизмеримый стыд душил его шелковыми пальцами; словом, насколько вы, читатели дорогие, способны представить себе комплекс негативных чувств, могущих владеть одним человеком в конкретный момент времени – вот так чувствовал себя Малиновое Зерно, вернувшись на "Китовый Ус" после морального изнасилования его в канцелярии войскового есаула Полугая, и он не сдерживал свои чувства внутри. Впервые в жизни Малиновое Зерно не то что не мог взять себя в руки, – он не хотел этого делать.

Недаром мы начали перечисление чувств, владевших Малиновым Зерном, именно с ярости. Ярость! Праведная ярость была направлена прежде всего вовнутрь, и тренированный недоеданием желудок уже весь спекся и хрустел, и Малиновое Зерно, чтобы тотчас не погибнуть, обычные, обыденные действия, сопровождал эффектами, в высшей степени недостойными юконского почтальона, потомка своих предков. Он запер внешний люк – применяя каблуки пилотских ботинок для нажатия на необходимые кнопки. Он запер автоматику шлюза – разбив локтем соединительный пакет в шкафчике на стене предшлюзового помещения. И он прошел по кораблю от вакуум-камер прямиком в рубку – распахивая перед собой двери мощными пинками.

Провели, как маленького, как женщину посулами, без порток пустили, ковыляющего и шлепающегося…

В рубке все было, как всегда, и это было совершенно неправильно и оскорбительно. Так не должно теперь оставаться. Теперь все будет иначе. Малиновое Зерно едва удержался, чтобы не швырнуть в осевой экран папкой, которую нес в руке. Но он удержался. Никто не знает, чего это ему стоило. Он швырнул папку на штурманский деревянный столик. Бортовой калькулятор, установленный над столиком, отразил весело сияющую огненными надписями папку в стекле и полированном пластике, из которых был сделан, прибавив Малиновому Зерну раздражения, удвоив свидетельство его позора. Чтобы окончательно не уподобиться среднестатистическому бледнолицему, почтальон уселся в развернутое спинкой к ходовому пульту кресло, подтянул под себя ноги, сунул в рот мундштук, крепко сжал его белоснежными зубами и уставился в потолок, искусно декорированный угловатым орнаментом, не имеющим никакого смысла, и, таким образом, нейтральным в смысле усиления резко отрицательного внутреннего настроя Малинового Зерна.

Хотя, чего же таить греха, сдерживаясь? Бессмысленно! Лицо потеряно, имя опозорено, честь – унижена. Обманули! Силой, пытками, деньгами – почтальона не сломить. Добрым словом, веселым смехом, рюмкой джина – сломили. Ой-ой, как стыдно! Поимели, да как поимели, поимели таким способом, что Малиновое Зерно если и сохранил где-то невинность, так разве что в правом ухе, поскольку в нем наушник торчал… Малиновое Зерно зажмурился от стыда и затряс головой, стараясь отогнать подступавший из пространства к глазам позор, жгучий, высасывающий… Но лишь почтальонская шапочка слетела от тряски с головы, и чудные длиннейшие волосы упали из-под нее, облепив щеки, лицо и плечи… Малиновое Зерно отбросил большими пальцами волосы от лица и потрогал лицо. Мокрое, холодная крупная испарина. Малиновое Зерно покосился в сторону калькулятора. Никуда папка не делась. Малиновое Зерно дотянулся до нее и приблизил к глазам. Квитанция, горевшая на папке, была надлежащим образом оформлена, стояла печать порта, статус "посылка вручена"… но в графе "Подпись Получателя" не было единственно возможной фамилии "Какалов". А была там, ни к селу, ни к городу, дурацкая фамилия "Полугай".