– Ничего, я его от простатита… Ну, да ладно… В общем, мы пошли дышать воздухом.

– Это тебе Карлуша передал. Чтобы силы восстановила, - протянула старуха девушке здоровенную шоколадку, когда они устроились на излюбленной скамейке.

– Спасибо, зачем, - засмущалась девушка.

– Ты это брось, Алёнушка. Ты уже взрослая девушка. Неужели не понимаешь, какие ты сейчас чудеса творишь?

– Чудеса?

– Конечно, чудеса. Их же, этих несчастных вылечить не могут. А ты, как фея из сказки. Поэтому не смущайся так вот этим проявлениям благодарности. Когда деньги начнут совать… да и там подумать надо. Задаром ничего не происходит. Вона, как тебя крючит, когда ты лечишь. Я, когда диски вставляла или там, травами, то мзду брала. Даже время затраченное, и то денег стоит. А вот дочка моя была - как ты. Бессребреница.

– Тётя Аня, а что с ней… случилось?

Лицо старой женщины потемнело.

– Пожар. Лесной пожар. И ребятня в лесу. В походе были. Может, сами и подпалили, не знаю. Он тогда две деревни сожрал, так буйствовал. Мы в хате были. Услышали, выбежали к реке. Стоим, смотрим, с домом родным прощаемся. А она, дочечка моя, вдруг напряглась вся, будто что в этом гуле услышала. " Дети там!" - говорит. " Не успеют" - и к лесу. Я за неё вцепилась, не пускаю. А она вывернулась, чмокнула меня в щеку: " Простите, мама! Надо!" - и кинулась через лужок к пожару. А потом - прямо в пламя. Вот и всё, что я видела… А потом эти бойскауты рассказывали, что когда они уже отчаялись, сбились стайкой на полянке, она появилась возле них. Прямо из пламени появилась. Стала в центре и аж засветилась. И этот свет, как они говорили, туман такой светящийся, их накрыл и огонь близко не подпускал. Потом пожар ушёл дальше, и этот туман постепенно растаял. Кто посмелее был, на дочушку мою смотрел, так говорили, что она, как этот туман тоже растаяла… Та полянка так и сохранилась среди пепелища. Там ребят и нашли потом. Никто и не верил, что в таком ужасе уцелеть можно. А от доченьки ничего не нашли… Совсем… Ребята, которые спаслись, каждый год туда ходят, второй день рождения празднуют. И цветы кладут. Доченьке моей. Хотя наши пожарники объясняли всё это какими-то "микросмерчами" или "микровихрями", которые пожар вокруг полянки обвели. Но я то знаю…

– Какая она у Вас была молодец!
– вытирая слёзы, похвалила Алёна.

– Да…, была. Но ты опять плачешь! Да что же это такое?

– Просто… жалко.

– Вот это ты брось. Я смотрю, у тебя глаза вообще на мокром месте? Не пойдёт. Если можешь помочь чьему-то горю - помогай, а не реви. Если не можешь, то плачь, не плачь, всё едино.

– Но если жалко?

– Ах, внучечка, внучечка, добрая ты душа. Жалей. Но не рюмзай. Сейчас время злое, люди злые, слёзы для них - признак слабости. А над слабыми в лучшем случае посмеются. Поэтому давай потихоньку от плача отвыкать.

– Хорошо, давайте.

Ещё Алёна позвонила домой, сказала, что выздоравливает и что скоро приедет. Мать отвечала односложно, и у девушки испортилось настроение. Отец "загусарил", - поняла она. Это была незаживающая, постоянно кровоточащая рана их семьи. Отец. Тракторист, бригадир, главный инженер, бригадир, тракторист. Водка загубила и эту некогда светлую голову. Или не водка? Или было что-то иное, из-за чего началось пьянство? Девушка тяжело вздохнула. Вспомнила, как прятались они с мамой от разбушевавшегося "родителя". Как тихонько плакала мать и прощала, прощала, прощала. Потом, с появлением братиков, отец поутих, не буянил, но напивался регулярно и крепко. Вот, видимо, и сейчас. Думать об этом не хотелось. Но пришлось.

На следующий день когда юная целительница блаженно отсыпалась после хорошо сделанной работы, вернувшей здоровье жертве катастрофы, к ней приехали. Изменившийся в лице Карлуша растормошил девушку.

– Там к тебе… из милиции. Не знаю зачем. Но если об этих ночах пронюхали… Ты молчи. А то за такое нарушение режима…

– Хорошо, я не буду говорить. А если спросят?

– Скажи, что не помнишь, где была. Что гуляла. Что лунатичка. такое бывает…

В освобождённой ординаторской сидел какой-то серый потрёпанный милиционер с погонами капитана.

– Вот, Алёна… поручили мне тебя допросить, - начал он, доставая какие-то бумаги.

– Да, пожалуйста, а о чём?
– насторожилась девушка.

– Ну, вообще, как поживаешь. Как здоровье, кстати?

– Нормально, спасибо. Думаю, что скоро выпишут. Домой надо.

– Да, домой надо… Это ты права. Не буду… Неприятности у тебя дома.

– Что? С братиками что?
– подхватилась девушка.
– С мамой?

– С отцом.

Девушка опять села. Перевела дух.

– А что с ним?
– спросила она через некоторое время.

– А ты ведь за него не так переживаешь, а?
– наклонился через стол капитан.

– Но что с ним?
– повторила девушка, отмалчиваясь на проницательный вопрос.

– В большие неприятности влез. Понимаешь, в очень большие. Пока не могу сказать конкретнее. Давай всё-таки побеседуем. Ну, поручено мне это.

Уже с более спокойным настроением девушка однозначно отвечала на стандартные вопросы о школе, о семье, об отце.

– Но имейте в виду, если он во что… встрял, то без меня. Я всё время была здесь, уже с улыбкой добавила девушка.

– Ой ли?
– многозначительно спросил капитан.

– Да… Во всяком случае, у меня на любое время есть это… алиби!

– Тебя, насколько я знаю, ни в чём не подозревают. Но если вдруг… Ты такими словами не бросайся. Очень часто все эти "алиби" просто разваливаются.

– Но я…

– Это так к слову. Теперь распишись. Молодец, девочка. Это между нами. Ни единого плохого слова об отце!

– Но так и должно быть!

– Должно, - тяжело вздохнул милиционер, уже подписывая протокол. Вон мои оболдуевы…, - он опять тяжело вздохнул, затем позвал настороженно подобранную старшую медсестру.