«И царицу и приплод тайно бросить в бездну вод».

Царь внимательно прочел текст, побледнел, выронил листок и прошептал:

— Измена…

Тут уж мамки-няньки заметались, как ошпаренные. Кто царю в лицо водичкой брызжет, кто под корону влажное полотенчико подкладывает, кто под нос бодрящие запахи подсовывает. Медку налили, чайку, кипятку — не помирай, царь-батюшка, не оставляй сиротинушками! Подумаешь — царица. Да мы тебе таких цариц целый табун наведем! А уж богатырей нарожают — во дворце тесно станет!

Салтан приоткрыл ясны очи и закряхтел в скорби и печали. Жаль было ему младой жены. Что она вытворяла в брачную ночь, как вспомнишь — в животе мурашки бегают. Салтан невольно залился краской. Сонька, дитя потомков сексуальной революции, знала толк в отношениях между мужчиной и женщиной. Дьявольский темперамент… ни одна боярыня не сподобится на такое. Впрочем, это как раз и настораживало. Неспроста объявился у младой царицы внебрачный сын…

— Не знаю, кто придумал царицу в бочке топить, но надо признать, она и сама изволила отличиться, — резюмировал Салтан.

Он уставился на позеленевшую от переживаний Бабариху:

— Что ж ты, матушка? Экую коварную гадючищу на груди пригрела!

— Не грела, батюшка, ни секундочки не грела! — замахала руками Бабариха. — Как ее из колыбельки умыкнули, так до вчерашнего дня и не видела. И выполнить свой материнский долг по воспитанию и развитию характера не имела ни малейшей возможности.

— А вы куда смотрели, голубы бестолковые? Почему скрыли от меня наличие атаманова отпрыска? — обратил Салтан грозный взор на Ткачиху с Поварихой.

Те охотно брякнулись на пол — от долгого стояния уже ноги затекли:

— Не гневайся, царь-батюшка! Не ведали мы ни о чем этаком! Мы девицы порядочные, из волшебного чертога своей благодетельницы ни на шаг не отлучались, а уж в плен к разбойникам попасть даже в голову не приходило. Сестрица-то, когда вернулась, мешок корешков сушеных, целебных, с собой приволокла. Говорит, по миру бродила, травку щипала. Кто ж мог подумать, что обманывает?

Ну, Салтан еще немного пошумел, пар выпустил. А потом, как положено, закручинился.

— Так и быть, — говорит, — от ужина отказываться не стану, но больше вы от меня сегодня милостей не дождетесь.

Прожевал свои яства в угрюмом молчании и собрался дальше кручиниться в опочивальне. Царевы приближенные, само собой, тоже скучные ходят, лица скорбные, слова громкого молвить не смеют. И вдруг, в нарушение всяких обычаев, подходит к царю Повариха. Крошку с ворота смахнула и сладенько так говорит:

— Не убивайся ты, царь-батюшка. Не стоит наша непутевая сестра твоих переживаний. Чем кукситься попусту, съездил бы лучше в путешествие, развеялся!

— Где тут развеешься, — буркнул царь.

— Да вот хоть на острове Буяне. И недалеко, и познавательно. Знаешь, какие там водятся чудеса? — И она с чувством продекламировала:

Ель растет перед дворцом,

А под ней хрустальный дом;

Белка там живет ручная,

Да затейница какая!

Белка песенки поет

Да орешки всё грызет,

А орешки не простые,

Все скорлупки золотые,

Ядра — чистый изумруд…

Царь презрительно фыркнул:

— Что я, белок не видывал? Их и в моих лесах по елкам скачет предостаточно. И изумрудов у меня было в избытке… пока не женился. Только я не позволял всяким грызунам их портить.

Тут выскочила вперед Ткачиха.

— И правда, что нам какая-то белка? То ли дело — забурлит море, вспенится игриво, разольется в шумном беге, и окажутся «на бреге в чешуе, как жар горя, тридцать три богатыря, Все красавцы молодые, великаны удалые…»

— Ну, знаешь ли, я тебе не девка — на красавцев любоваться! — начал раздражаться Салтан. — Богатыри должны с врагом рубиться, а не на бережку прохлаждаться. А уж купаться в доспехах могут только отменные болваны!

— Не серчай, царь-батюшка! — распихала «дочурок» Бабариха. — Девки глупые, неотесанные. Если и ехать на Буян, так только для того, чтобы увидать царицу Лебедь. Вот уж люди говорят — диво так диво! Подобной красы на свет еще не появлялося. И умна-то, мол, и стройна! Да только, бают, грустит часто. Одиноко девице…

Салтан хмыкнул:

— Как, говоришь, ее величают: Лебедь?

— Так и есть — лебедушка! Шейку тонку изогнет, бровью высокой поведет, и солнце в небе обмирает. А уж если в пляс пустится…